ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Поиск

4

заторможено и даже двусмысленно. Ведь и на рассвете ночная нечисть не расточается без остатка, не убегает в неведомые логова, но остается тут же, всего лишь перерядившись, как бы спрятавшись в людей. Изменения не идут дальше переодеваний все тех же дьяволов.

В окончательной, обнародованной в феврале 1799 года редакции серия заканчивалась уже не ликованием энтузиаста, приветствующего полное изменение жизни, но противоречивыми размышлениями человека, умудренного многими разочарованиями. В ней воплощается идея двусмысленности нынешних времен. Финальные три ее листа в зрительном ряду вполне могут читаться обратно своему текстовому сопроождению. Последнее ведет тему рассвета («Кончай скорее, уже просыпаются», «Нас никто не видел», «Уже пора» — вот реплики дьяволов, торопящихся скрыться или замаскироваться), тогда как первый, зрительный, ряд образов может быть воспринят совсем иначе, не знай мы подписей и комментариев. Трудолюбивые и добродушные домовые офорта 78 в следующем отсиживаются в темном чулане и мрачно бражниают будто в ожидании своего часа (здесь, кстати, вторично появился тот самый лысоголовый злобный дьявол, который в «Чуде св. Антония» был «неправедным судьей», —теперь на нем монашеская сутана), чтобы под конец с воем и хохотом выскочить на свет божий и закружиться по земле в бесовском хороводе. Подпись  финального ныне 80-го листа — «Уже пора», или «Час настал»—сама достаточно неопределенна и, если бы не дополнительный авторский комментарий («На рассвете разбегаются в разные стороны ведьмы, домовые, привидения и призраки...»), трудно было бы решить что здесь происходит — бегство или возвращение, коварная утренняя маскировка или вечернее саморазоблачение нечистой силы, переждавшей день в каких-то темных убежищах и теперь встречающей новое наступление ночи...

Впрочем, появление в «Капричос» пятой главы свидетельствовало не только о разочарованиях Гойи. Это не было простым возвращением в антимир остальных четырех глав. О том говорит прежде всего уже отмеченная неоднозначность и неоднонаправленность развития пятой главы. Четыре предыдущих последовательно устремлялись в бездну ада, в глубину ночи. Теперь эта последовательность движения вниз по крайней мере нарушена. Время бродит и колеблется, а вместе с ним колеблется сам Гойя, то провозглашая рассвет — благодетельную метаморфозу времени, постепенно обращающегося от ночи к утру и грядущему дню, — то опровергая самого себя и даже впадая в тот «черный юмор», который становился характерной чертой кризиса раннего романтизма (ведь подчас кажется даже, что испанский мастер близок к признанию самого человека лишь дневной ипостасью дьявола или, во всяком случае, удобной оболочкой для него — платьем, сшитым по мерке...).
Следует вообще иметь в виду, что в редакции 1798 года фактор времени имел чисто негативное значение: оно развивалось от плохого к худшему и наихудшему, а с появлением 72-го офорта лишь механически переворачивалось — связи со старым миром обрывались внезапно и почти произвольно, действие резко переносилось из одной «страны» (царства мрака) в другую (царство света). День возникал неизвестно откуда и существовал будто в ином пространстве. Появление пятой главы со всеми колебаниями поступательных, попятных и вновь поступательных движений создало основу для восприятия всей серии в сложном ритме меняющегося времени. Мы более не переносимся из одной реальности в другую, обратную прежней, ничем с ней не связанную,—из «железного века» прямо в «золотой». Мы наблюдаем зато живой, хотя и затрудненный процесс перестройки, переплавки, переориентации временного потока. Будущее не является как чудесное озарение, но именно рождается, и его рождение сопровождается, да и не может не сопровождаться родовыми муками. То была уже диалектика следующего этапа романтической эпохи.

Элементы подобного понимания времени были намечены в Сан Антонио (вспомним постепенную «перетасовку» доброго и злого в купольной росписи, постепенное оттеснение первым второго на задворки бытия). В этом смысле окончательная редакция «Капричос» уже питалась новыми открытиями Гойи. Однако в Сан Антонио зло уходило слишком поспешно и, опережая его исчезновение, художник начинал моделировать наилучшее будущее, творя прекрасную утопию «крылатой жизни». В новой редакции «Капричос» Гойя оставляет вопрос будущего нерешенным,— вернее, не до конца решенным. Он не может более торопить реальный ход времени, подменяя то, что оно содержит в себе сегодня, тем, что от него ждут энтузиасты и

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея