ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Поиск

7

у Гойи возникла тогда мысль как-то еще дополнить находившуюся в его распоряжении до лета 1803 года серию «Капричос» — скажем, ввести туда новую «главу)) (нечто вроде «Царства старости))).

Однако ничего такого не случилось. Образы альбома «D» уже не несли в себе того величия ужасного, каким были пронизаны «Капричос». В новых рисунках вся Эта нечистая рвань и дрянь, опять вынырнувшая на свет божий, скорее противна, чем страшна, а ее полеты и курбеты напоминают какое-то пакостное шутовство (листы «Ns 11 — «Безумие)) и № 20— «Кошмар»), да еще бессмысленную толчею несносной мошкары, которую легко унесет первый же порыв ветра (листы № 2 — «Они  легко взлетают», № 3 — «Петь и плясать», № 4 — «Развлечение» и др.)« Поистине 22а, 226         старый мир не заслуживал более такого великого в своей ярости творения, каким были «Капричос».

Еще показательнее перипетии работы над большой картиной «Бремя, Истина, История», заказанной Годоем по возвращении его к власти в 1800 году.
 
Для фаворита смысл ее должен был заключаться в том, чтобы утвердить идею, будто само Время докажет или уже доказало его правоту, а прекращение королевской немилости — это веление Истории и торжество Истины. Для Гойи же в этом заказе заключалась жестокая ирония — ведь два года тому назад, в период недолгого пребывания у власти его просвещенных друзей, он сам собирался завершать первую редакцию «Капричос» почти таким же символом — апофеозом Истины, возносимой Временем. Дьявольский мир сыграл очередную злую шутку: Истина ilustrados скрылась с глаз, расточилась в неверном предательском времени, родившем другую «истину» — истину Годоя, истину наизнанку.
И*'    ЭСКИ3 к картине для Годоя (Бостон, Музей изящных икусств) выдает порыв бес-
сильной ярости художника. Тут Сатурн (Время) — грубое чудовище, Истина, которую он являет на всеобщее обозрение — двусмысленно ухмыляющаяся голая девка, да и История — такая же голая потаскуха: разбросав прежние анналы, она поворачивается задом к зрителю с таким же бесстыдством, каким отличались ведьмы в «Капричос». И над всем этим безобразием вновь также нагло и хищно, как в той серии, летит целая эскадрилья сов и нетопырей — пасланцев вновь надвинувшегося «сна разума». Эт0 Уже не живопись. Это поток площадной ругани.

Конечно, нечего было и думать писать такую картину для фаворита. Гойя и нестал этого делать. Он ограничился внешне вполне благопристойной и даже чуть классицизирующей аллегорией, написанной в красивой серо-серебристой гамме (Стокгольм, Национальный музей), внеся, однако, в ее решение некую серьезность и меланхолию, совсем не соответствовавшую смыслу заказа. Истина, которая одновременно является как бы и Паркой, но только потерявшей нить своего веретена, выражает скорее печаль и растерянность; История, будто стыдясь, опустила свой взор; Сатурн, только что перевернувший песочные часы (напомним, что в рисунке 1798 г. он демонстрировал окончание некоего временного цикла, но еще не начало нового и тем более не обратный его поворот), кажется слепцом, которого нужно было бы вести Истине, если бы она это могла.

Очевидно, что, изменяя таким образом первоначальный замысел (тот, что воплотился в эскизе), Гойя не просто сдерживал или маскировал свои подлинные чувства в связи с возвращением временщика.' Он осторожно выражал свое сожаление неблагоприятным для Испании, для Истины и Истории изменением времен; и делал это без надрыва, с тем мудрым пониманием, какое дает большой жизненный опыт, и с тем спокойствием, которое уже свидетельствовало о душевном равновесии. Пусть даже время слепо, но оно переменчиво, а это значит, что ход его может измениться и в другую сторону. И тогда, возможно, не оно будет руководить слишком пассивной Истиной, но наоборот, Истина поведет его за собою. Впрочем, в Испании никто не рискнул бы предсказать, когда это будет.

Альбом «D» и окончательный вариант аллегории для Годоя позволяют почувствовать также и колебания эстетического плана. Первый провоцировал Гойю вернуться к ведьмовскому шабашу четвертой главы «Капричос», то есть к уже пройденной преромантической эстетике Казота, Бекфорда и «Готического романа», однако с оттенком того «черного юмора» и своеобразной приземленности, даже бытовизирован-ности страшного, которые проявились в кризисную пору романтической эпохи: скажем, в том повороте к «ночным сторонам души» , который наметился у английских

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея