ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Поиск

12

И тогда отчетливо вырисовывается разительная пустота, человеческая банальность всех этих раззолоченных идолов с лицами либо стертыми скукой и привычной бездумностью, либо оживленными то враждой, то интригами, то мелочным самовосхищением.

Мы замечаем птичье обличье инфанты Марии Хосефы, выпученные глаза дона Антонио, с ненавистью уставленные в затылок своему старшему, и значит, загородившему для него престол, брату Карлу27, «вареную» физиономию последнего с оловянными, будто приклеенными к лицу глазами, плотоядную ухмылку королевы, ее оплывшие неумеренно оголенные плечи и руки мясничихи — одним словом, всю вульгарность этой во всех смыслах ожиревшей и опустившейся до животного состояния семейки.
 
Мы   отмечаем и некую странность в позах и выражениях младших инфантов — Карлоса,   будто прячущегося за  спиной принца  Астурийского,  и шестилетнего Франсиско де Паула, диковато и почти со страхом глядящего перед собой; этот в подготовительном этюде по-шарденовски лукавый и пытливый мальчик, будучи втиснут между королем и королевой, сразу же утратил всю свою детскую оживленность. Кстати сказать, только эти младшие инфанты, как и художник, не любуются собою, но обегают взором всю совокупность позирующей компании; однако им не дано вырваться за пределы картины, из этого раззолоченного вивария — их взоры не встречаются со зрителем.

Мы оцениваем, наконец, значение еще одного припасенного Гойей эффекта — двусмысленное действие вливающегося слева в картину светового потока, который не только заставляет засверкать и заискриться все то, чего может достичь, но в сверкании этом начинает растворять, будто «смывать» казавшуюся еще недавно незыблемой композицию. Свет этот превращает церемонно-роскошную сцену в неустойчивый и вдруг поплывший мираж, в навязчивое, но внутренне несостоятельное наваждение. Наконец таинственная игра его волн вызывает уже отмеченные метаморфозы главных персонажей картины—превращение короля в огромное ракообразное, королевы в жабу, старшей инфанты Марии Хосефы в подслеповатую птицу и т. д.

Только один художник не подвержен его действию—ни его чарующей магии, ни его коварству, разрушительному для всего казавшегося прочным. Только он один ни в чем не зависит от ослепительной видимости и только ему, буквально возвысившемуся над придворной мишурой, открыта истина. Отодвинувшись на задний план, Гойя царит здесь, выставив королевское семейство на всеобщее обозрение, царит как представитель настоящей жизни с ее естественными чувствами и пытливой, деятельной, обо всем судящей мыслью.

«Портрет королевской семьи» не раз сравнивали с «Фрейлинами» («Las meni-nas») Веласкеса, в свое время детально изученными и даже скопированными Гойей. Действительно, в основе той и другой картины лежит величественная метафора всевидящего ока художника, которого сильные мира сего мнят слугой, но который торжествует над ними и даже делается их хозяином в ту самую минуту, когда они прибегают к его услугам, становятся его моделями, доверяют его проницательности свой облик, а его кисти—свое будущее, свою посмертную репутацию.

И Веласкес и Гойя превращают свои картины в своеобразные «Автопортреты с королевской семьей», а королевские дворцы—в свои мастерские. Но делают они это с противоположным смыслом. Веласкес—в известной степени для того, чтобы воплотить «звездный час» придворного живописца, когда, повинуясь ему и подчиняясь условиям сеанса, «высшие» мира сего вовлекаются в таинство живописи, утрачивая при этом обычную свою надменность, недоступность, становясь проще, человечнее, даже добрее и, таким образом, открываясь для сопереживания художника. Гойя—для того, чтобы продемонстрировать полную независимость своих освобожденных от придворного пиэтета мысли и кисти. Веласкес «покорял» своих высоких покровителей, продолжая числить их на высоте положения. Гойя развенчивал величие, будто повторяя едкие слова знаменитого монолога Фигаро: «... думаете, что вы сильные мира сего, так уж, значит, и разумом тоже сильны?.. Знатное происхождение, состояние, положение в свете, видные должности — от всего этого не мудрено возгордиться! А много ли вы приложили усилий для того, чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться, только и всего» .

Наконец, Веласкес открывал новые возможности в парадном портрете, прозревал в нем новые жизненные потенции. А Гойя, утрировав все его признаки,  превра-
 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея