ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Поиск

15

на стая воронья, клубящаяся над вершиной утеса; а в рисунке к «Пейзажу со склоненными деревьями»—мост, пересекающий долину, скрывающийся за утесом и как будто ведущий на плато с замком.

Манера исполнения этих офортов сильно отличается от серии «Капричос»—она шире и проще, монументальнее и эпичнее, но ей недостает еще той резкости, контрастности и энергии, которые будут характерны для последующих творений Гойи-гравера, особенно для его начатых в 1810 году «Десастрес». Если в первой серии главную выразительную роль играла акватинта с ее эффектами таинственного движения тьмы и света, если во второй действовала ранящая металл игла, то здесь акватинта и процарапывание находятся в равновесии—несколько зыбком, навевающем раздумье и вызывающем странное ощущение подернутости изображения чем-то вроде остывшего пепла.

Совершенно одинаковые по размерам (15,6x28,5 см), объединяемые одним и тем же, да при этом еще и центральным в их композиционном строе мотивом утеса, пейзажные офорты Гойи, несомненно, парны. Столь же несомненна некая воплощаемая в них последовательность идей и чувств. И в общем не так уж трудно определить каких. Ведь водопад, подмывающий нависшую над ним скалу в первом из офортов — это старый, многократно использованный в европейском пейзаже символ текучего Времени, постепенно разрушающего даже самую, казалось бы, прочную память о былом. Напомним также, что в подготовительном рисунке над обреченной скалой кружило воронье и только потом Гойя отказался от этого слишком уж литературного мотива. Таким же символом тяжкой власти Времени являются и обломанные, согнутые былыми ураганами деревья во втором офорте.

Впрочем, даже не зная заранее этой символики, имеющей отношение к идее бренности всего земного, каждый при виде «Пейзажа с водопадом» и «Пейзажа со склоненными деревьями» испытывает острое чувство меланхолии, производимое пустынностью изображенных мест, странной их тишиной и оцепенелостью. Ни волны, ни водовороты не оживляют как бы остекленевшего на обрыве каскада, застыло наподобие заводи Стикса озеро, кажется вымершей ферма, темны окна замка на плато, куда нет теперь ни дороги, ни тропинки, ни какого-либо иного пути, пусто высокое небо, такое же далекое, равнодушное и недоступное, как то, которое увидит у Толстого раненный при Аустерлице князь Андрей Болконский. Несколько маленьких человеческих фигурок неприкаянно маячат у подножия темной громады скал—они то ли случайно забрели сюда, то ли собрались навсегда покинуть эти завороженные места.

Как разительно непохожа эта природа на любимую Гойей «эпохи гобеленов» солнечную, бодрящую, оживленную постоянной сутолокой людской жизни; не похожа она и на адское бесплодие вытоптанной нечистью земли «Капричос». В любом случае—и в гобеленных панно, и в Сан Антонио, и даже в «Капричос»—природа воспринималась почти исключительно как сцена человеческого бытия—счастливого или несчастного, и потому вообще не поддавалась жанровому обособлению. Поэтому, может быть, до сих пор никому еще не приходило в голову проанализировать пейзажный дар Гойи, хотя природа почти всегда необходима его творениям, а исчезновение ее, замыкание действия в четырех стенах и даже сокрытие ее горизонта в ночной мгле, как правило, вызывает у испанского мастера отрицательные эмоции—чувство плененной и подавленной жизни.

Тем более озадачивают и впечатляют его пейзажные офорты, где роль «человеческой сердцевины» умаляется и почти что^сводится к нулю. Впрочем, именно в этом и состоит их особая выразительность—результат острого переживания обезлюдевшего мира, которое навязчиво преследует художника и преисполнено для него каким-то потаенным, глубоко личным смыслом. Не случайно, видимо, Гойя сделал с каждой доски не более трех оттисков—он создавал их для себя, а не для посторонних.

«Пейзаж с водопадом» и, может быть, особенно «Пейзаж со склоненными деревьями» буквально напрашиваются на сравнение с таким же уникальным, как это у Гойи, пейзажем Давида — «Видом Люксембургского сада» (Лувр). Французский якобинец  написал его после Термидора, потеряв друзей и соратников, погибших под ножом гильотины, сам ожидая суда и, быть может, казни, покинутый всеми, кроме нескольких учеников и жены, приходившей с дочерьми под окна Люксембургской тюрьмы. Давид запечатлел их маленькие фигурки на бесплодном пустыре, далеко внизу, а еще дальше — глухую ограду, тронутые золотом деревья, манящую аллею, клочок
 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея