ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Поиск

25

Гойя воспользовался заключенной в картине Веласкеса потенцией развития, но придал ему обратную направленность, заставив своего зрителя-современника присутствовать при захватывающем чуде омоложения жизни. И чудо это сопровождалось у него своеобразным нравственным обновлением и очищением, освобождением от того «опыта» практического существования в извращенном обществе, который наложил свое клеймо на первую из его цыганок, но которому не подвластна вторая. Омоложение жизни, противоречащее непреложным законам биологии, становится возможным именно постольку, поскольку оно имеет этический и даже исторический характер, раскрывается как обновляющая общественная тенденция.

Однако изначально запланированная Гойей экспозиция -двуслойной картины не заканчивалась этим вытеснением образа, заклейменного социальной пошлостью и ложью, другим — чистым и свободным, достойным доверия и самой преданной любви. Ведь картина в любой момент могла «закрыться», вернуться в первоначальное состояние, а только что обретенная истина жизни подлинной могла быть отнята, издевательски опровергнута, буквально загорожена жизнью пошлой, порочной, чтобы затем лишь «просвечивать» сквозь нее, стать воспоминанием, поманившей и ускользнувшей мечтой. Не так ли постоянно ускользает от Дон Кихота его Дульсинея Тобосская, уступая место Альдонсе Лоренсо, умевшей отлично засаливать свинину? И наоборот — появление «Обнаженной» всегда предполагало воспоминание об «Одетой».
 
Итак, творение Гойи заключает в себе не только раздвоение одного образа, не только обособление его противонаправленных в пределах исторического времени тенденций, не только развитие от одной к другой, но еще и борьбу их, в которой последнее слово может быть предоставлено вовсе не тенденции положительной.
Вот этот-то эффект обретения истины вместе с реальной возможностью утраты обретенного, видимо, и представлялся Гойе едва ли не самым важным. Открыть Зрителю-современнику иную, чуждую пошлости, лжи и приспособленчеству форму жизни, заставить всем сердцем полюбить ее и признать в ней самые дорогие для себя (и общества) черты, потом поставить все это под угрозу исчезновения, но лишь затем, чтобы побудить его к активности, остро заинтересованному переживанию.
Встревоженное и серьезное, отнюдь не созерцательное при всей завороженности отношение зрителя к двойной картине осознается как отголосок того напряжения, в котором, видимо, пребывал сам Гойя перед лицом творимого им образа, а может быть, и модели. В сопоставлении и смене ее столь противоположных и в то же время изначально как будто родственных обликов ему виделась помимо всего прочего еще и роковая двойственность женской натуры. Эт0 по-мужски и, конечно, по-испански настораживало его. Однажды уязвленное ложью чувство требовало исцеления, но подозрительно обращалось и туда, где никакой лжи не подразумевалось. Взор художника, переходя — хотя бы мысленно — с «Одетой цыганки» на «Обнаженную», будто не успевал еще ни потеплеть, ни смягчиться. Его упорно требовательная, испытующая сила, преисполненная недоверчивой и неуемной (быть может, даже чрезмерной для чисто художественного «поединка») жаждой доискаться истины, концентрировалась на модели, властно захватывая форму и суть, а значит, делая ее существование «под взором» неудобным, стеснительным, «зажатым». Не отсюда ли ответная физическая скованность «Обнаженной», преодолеваемая ею лишь в духовной сфере, оттенок внутреннего сопротивления, конечная неуловимость ее то ли проступающей, то ли затаивающейся улыбки, ее ирония? Не отсюда ли электризующая таинственность общего решения двойной картины, где сколько не вопрошай, вопросов остается куда больше, чем ответов, но где каждый из вопросов все-таки настоятельно требует своего разрешения хотя бы даже путем некоего стороннего вмешательства.
Зрителю, испытавшему всю ту гамму чувств, которую предполагало такое «открывание» и «закрывание» картины, в конце концов оказывается совершенно необходимым «пробиться» к тому, что скрывалось под внешней картиной, а потом не допустить попятного ее движения. И тут уже он должен действовать, должен активно включиться в жизнь художественного произведения, чтобы помочь утверждению ее лучшей тенденции. Тем более что искомый идеал — все же не измысленная рыцарем Печального Образа Дульсинея: он совсем рядом и еще мгновение назад являлся во плоти, а потому может быть возвращен и удержан, стоит только проявить настойчивость и не уступать кажущейся необходимости.

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея