ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Поиск

3

грандиозных исторических перемен, неурядиц, конфликтов — бурлящий котел, рас­каленное горнило нового века, первым героем которого и был этот человек, из без­вестности поднявшийся к вершинам мирового могущества и славы. То было время, когда, по словам Стендаля, всюду, а не только во Франции, «возникали новые нравы, исполненные страсти», когда «вошло в моду подвергать свою жизнь опасности», а счастье мыслилось уже не в достижении рая на земле, но в постоянном испытании человеком собственных своих сил, в постоянном преодолении препятствий, нагро­можденных и прежними «веками деспотизма» и нынешними обстоятельствами.

Но в то же самое время — и чем дальше, тем отчетливее — в самом громоподоб­ном и сверкающем потоке наполеоновских побед начали проступать какие-то опас­ные зияния. Грандиозные и все время растущие аппетиты завоевателя, в свою очередь определявшиеся как бы уже механически действующей логикой завоеваний, вели к истощению материальных и человеческих ресурсов гигантской империи. Состояние «перманентной войны» требовало централизованной и все более склоняющейся к но­вой форме абсолютизма власти, подавления любых форм свободомыслия и любых попыток нерегламентированного приказом сверху действия. Воспитанное эпохой Про­свещения и взлелеянное Революцией чувство гражданской ответственности человека— то есть ответственности его перед общим благом, перед прогрессом всего человечест­ва,— вытеснялось ограниченными целями сегодняшней политики — государственными, национальными, классовыми, даже клановыми. Практическая история брала верх над идеальными стремлениями. И даже тот гений, который, казалось, самовольно и само­властно распоряжался ходом событий, оказывался на деле порабощенным ими, должен был следовать неизбежному ходу вещей: начав с диктатуры, он должен был стать императором, став неограниченным властелином, оберегать в сердцах подданных уважение к престолу, а дальше — искать компромисса и родства с теми самыми пред­ставителями старых и «законных» династий, которых его солдаты так беспощадно били и которых сам он глубоко презирал; поколебав все традиционные устои Европы, он должен был заново укреплять их; заканчивая одну военную кампанию с верой в то, что она будет наконец последней, он вскоре оказывался перед необходимостью начи­нать новую, идти еще дальше, как азартный игрок, все повышая ставки, чтобы, выиграв невероятно много, однажды проиграться дотла. Воистину «роковой человек», как называли его современники, сам был подвержен Року — то есть все той же как будто опровергнутой его гением исторической необходимости.

Этим-то он сам — до чрезвычайности: чуждый всякому романтизму —- так занимал и тогда и потом всех почти мыслителей и художников романтической эпохи. Его драма нередко рисовалась драмой гения в гениальном мире, который в конце концов (но только в конце концов!) берет верх, драмой неограниченного субъективного стрем­ления в объективных, исторически ограниченных рамках практической жизни. Впро­чем, в известном смысле то была типичная драма времени, лишь рельефнее всего сконцентрировавшаяся в Наполеоне. «Независимость была моей мечтой, зависи­мость — моей судьбой», — так впоследствии сформулирует ее сущность Альфред де Виньи.

Вопрос заключался в том, насколько героически-активная «мечта» способна хотя бы отчасти торжествовать над «судьбой» и хоть в чем-то важном изменять ее пред-начертанность, то есть становиться такой же материальной силой, равнодействующей истории, мощным деяниям, покушающимся на незыблемые законы бытия— «божеские и человеческие». И еще в том, как скажется такое покушение на самой личности, что оно вознесет в ней до «высшего значения», а что, напротив, деформирует, разру­шит, сделает, так сказать, социально непереносимым, в чем-то вообще обесчелове-ченным.

Героико-драматическое взаимодействие деятельной «мечты» и действующей «судь­бы», чьим полем является как личность, так и эпоха, взаимодействие субъективных, до­стигающих высочайшего накала стремлений и страстей человека, с одной стороны, и властно проступающей объективной необходимости — с другой, при условии, что обе эти силы осознаются как одинаково действительные и соразмерные друг другу, — вот отличительная особенность наполеоновской эпохи, важнейший компонент ее «атмо­сферы», ее «климата». И оно же определяет в этот период начавшуюся трансфор­мацию романтизма, начало нового его подъема, рождение новой его формы, которую также следует назвать героико-драматической.

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея