ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Поиск

24

ра, но не для того, чтобы спасать новую жизнь или обманывать ее надежды, а для того, чтобы раз навсегда уничтожить старую.
И вот перед нами две старухи—живые мощи, мумии в роскошных одеждах. Одна в национальном уборе—в черном платье и мантилье, держа в руках зеркало, пытается привлечь внимание своей товарки к тому, что в нем отражается. Другая—в рыжем парике и белом придворном платье, неумеренно открытом по моде Империи, поглощена, однако, совсем иным. Покрасневшими глазами она вглядывается в миниатюру, которую держит в костлявых пальцах. Обликом своим она весьма схожа с той старой кокеткой, которую изобразил Гойя в 55-м офорте «Капричос» («Так до самой смерти»). Она, однако, совсем одряхлела, ей уже не до самолюбования, и нет вокруг нее услужливых кавалеров-льстецов. В свое время в том офорте увидели намек на королеву Марию Луису. Теперь аллюзия стала совершенно очевидной. Ведь недаром же прическу старухи в белом украшает та самая бриллиантовая стрела, которую в 1800 году преподнес королеве в знак примирения ее неверный любовник Годой и которой она затем щеголяла в знаменитом «Королевском семействе». Можно с уверенностью предположить, что нынешняя экс-королева держит в руках не что иное, как миниатюрный портрет утраченного Мануэлито, «несчастного узника»61. А на обороте зеркала читается издевательская надпись — «Que tall» («Ну, как дела?»).
Может быть, такая издевка первого живописца Их Католических Величеств над горестями своей бывшей госпожи покажется кому-нибудь поступком неблагодарным и неблагородным—чем-то вроде «дохлой кошки», брошенной вслед уже свергнутым властителям. Однако Гойе не за что было благодарить старую монархию и он не принадлежал к тем сентиментальным чистоплюям, которые принимают к сердцу невзгоды поверженных тиранов. Он был достаточно откровенен тогда, когда те были в силе и в почете, когда сам он в 1800—1801 годах писал наглое торжество Марии Луисы, и ныне считал себя вправе свести последние счеты с «испанской Мессалиной». Тем более что в его новой картине речь шла не только и даже не столько о ней.
Вторая старуха в национальных одеждах—та, что со страхом заглядывает в зеркало, уже не подлежит конкретной персонификации и может быть понята только как аллегорическое изображение Старой Испании вообще. В таком контексте бывшая королева становится олицетворением Старой монархии.
Вместе они олицетворяют ту самую Гойе ненавистную старость мира, ту дряхлость определенного общественного порядка, которые так долго и так самоуверенно тиранили молодую жизнь. Но теперь им приходит конец. Крылатый Сатурн уже занес над ними руку (его-то и видит в зеркале Судьбы старая Испания!). И не традиционной косой «высокой мифологии», но вполне вульгарной «уличной» метлой сделает он свое столь давно ожидавшееся дело—выметет прочь мусор истории.
Мы уже вскользь отмечали, что новая гойевская картина является не простой аллегорией— жанром вполне традиционного и для XIX века анахроничного типа, — но аллегорией-памфлетом, аллегорией политической, едкой и злой, опрокидывающей прежние представления об этом «высоком» жанре (как и о высоком мифе), чтобы преобразить его страстями сегодняшней мятежной «улицы». Гойя мог опираться тут, как и во времена «Капричос», на народную испанскую графику—лубочную сатиру, а может быть, еще и на английскую современную карикатуру. Но теперь речь шла о том, чтобы возвысить этот жанр летучих листков, грубых пасквилей и дерзких прокламаций— перевоплотить его в масштаб монументализированной станковой картины. Задача эта была новой, в сущности беспрецедентной; и на первых порах Гойе далеко не все удалось—карикатурное начало преобладает в его картине над гротеском и соседствует с достаточно банальным образом Сатурна, который в общем представляет всего лишь огрубленный вариант традиционного мифологического трафарета. Однако заявка на будущее была сделана, и не тщетно—через 12—15 лет в Quinta del Sordo художник с невероятной силой реализует ее.
Гойя написал «El Tiempo» для себя: картина долгое время находилась в его мастерской и в 1812 году фигурировала под № 23 в инвентарной описи тех произведений, которые должны были тогда перейти в собственность его сына; спустя двадцать пять лет Хавиер Гойя продал ее во Францию, где она в конце концов вошла в коллекцию музея в Лилле62. Однако художник повторил «El Tiempo» (этот чуть больший по размерам вариант до недавнего времени находился в мадридском собрании маркиза де ла Торресилья). Видимо, тогда же и, возможно, как парное к этому варианту
 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея