ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 4

Гойя был всецело  поглощен  своей  страстью  к  Каэтане.  Он  боялся  и

надеялся, что любовь, так внезапно налетевшая на него,  так  же  быстро  и

развеется; сколько раз уже  он  воображал,  будто  безгранично  влюблен  в

какую-нибудь женщину, а недели через две-три не мог понять, что ему в  ней

понравилось. Но в Каэтане всякий  раз  было  что-то  новое,  неизведанное.

Изощренным взглядом художника он изучил ее облик до  мельчайших  черточек,

так, что мог нарисовать ее по памяти. Несмотря  на  это,  сна  при  каждой

встрече казалась ему иной и оставалась для него непостижимой.

   Что бы он ни делал: думал ли, рисовал  ли,  говорил  ли  с  другими,  -

где-то в тайниках его сознания неизменно пребывала Каэтана.  Связь  с  ней

ничуть не была похожа на спокойный, надежный союз его  с  Хосефой,  ни  на

прежние радостные или мучительные увлечения другими женщинами.

   В ней  то  и  дело  происходили  перемены,  и  каждому  настроению  она

отдавалась целиком. У нее было много лиц, и многие из  них  он  видел,  не

видел только самого последнего. Он знал и чувствовал, что оно  существует,

но под мучительно разными масками не мог найти  это  одно  объединяющее  и

связующее лицо. Она принимала облик то того, то иного  изваяния  и  всякий

раз вновь обращалась в безликий камень,  недоступный  и  непостижимый  для

него. Он не оставлял своей старой игры и рисовал на песке то или  иное  ее

лицо. Но подлинное ее лицо растекалось, как песок.

   Он писал ее на лоне природы. Бережно и тщательно выписывал ландшафт, но

так, что ландшафт стирался и оставалась  одна  Каэтана.  Белая,  гордая  и

хрупкая, с неправдоподобно выгнутыми бровями под черными волнами волос,  с

высокой талией и с красным бантом на груди, а перед  ней  -  до  нелепости

крохотная белая мохнатая собачка с красным бантом на задней лапке, смешной

копией ее банта. Сама же  она  грациозным,  жеманным  и  надменным  жестом

указывала вниз,  себе  под  ноги,  где  тонкими  мелкими  буквами  стояло:

"Герцогине Альба - франсиско Гойя", - и буквы были почтительно повернуты к

ней.

   Еще он писал ее сидящей на возвышении, как впервые увидел у нее в доме,

или же на прогулке перед Эскуриалом. Он писал ее часто, много раз. Но  все

был недоволен. В картинах не чувствовалось того, что покорило  его  тогда,

на возвышении, что одурманило его во время  прогулки,  что  его  постоянно

раздражало и притягивало к ней.

   Несмотря на это, он был счастлив. Она открыто показывалась с ним, и ему

льстило, что он, обрюзгший немолодой человек незнатного происхождения, был

ее кортехо. Он одевался  с  предельным  щегольством  даже  когда  работал,

особенно когда работал. Так было  заведено,  когда  он  только  приехал  в

Мадрид. Но Хосефа требовала, чтобы он не пачкал дорогой одежды  и  надевал

рабочую блузу; уступая ее уговорам и голосу собственной бережливости,  он,

в конце концов, напялил традиционную блузу. Теперь она снова исчезла.

   Между тем он знал, что куцый новомодный наряд придает ему нелепый  вид,

и сам смеялся над собой.  Однажды  он  нарисовал  щеголя,  смотрящегося  в

зеркало: неимоверный воротник подпирает шею, не дает повернуть  голову,  в

огромных перчатках не пошевельнешь пальцами, в  узких  рукавах  -  руками,

открытые длинноносые туфли отчаянно жмут.

   Он был теперь  снисходителен  к  себе  и  к  другим.  Терпеливо  сносил

нравоучения Мигеля, изящную, ученую деловитость аббата,  ворчливые  заботы

Агустина. В семейном кругу он был внимателен и весел.  Ему  хотелось  всем

уделить частицу своего счастья.

   Как ни ребячлива бывала Каэтана, он порой не уступал ей в  этом.  Когда

она приходила неожиданно, он мог стать на голову и болтать ногами  в  знак

приветствия. Он охотно пользовался своим искусством, чтобы  посмешить  ее.

Изображал себя самого в виде какой-нибудь дикой рожи, рисовал великолепные

карикатуры на ее дуэнью Эуфемию, на фатоватого маркиза де Сан-Адриана,  на

добродушного дурашливого и осанистого короля. Они часто бывали в театре, и

он искренне смеялся немудреным шуткам и куплетам. Нередко бывали они  и  в

Манолерии; их, как желанных гостей,  встречали  в  кабачках,  облюбованных

махами.

   На пороге  старости  он  вновь  переживал  молодость.  Все  успело  ему

прискучить - и хорошее и дурное, все было одно и то же, знакомое, как вкус

привычных кушаний. Теперь мир снова стал для него богатым и новым; то была

вторая молодость, с большим опытом в страсти и наслаждении.

   При этом он сознавал, что злые  духи  настороже  и  что  такое  большое

счастье неизбежно породит большую беду. Недаром ему привиделся  полуденный

призрак. Но Каэтана была в его жизни таким безмерным счастьем, что  он  не

испугался бы любой расплаты. Счастье отражалось и на его работе: он  писал

много, с увлечением. Рука была легкой, глаз - быстрым, зорким, точным.  Он

написал портрет герцога де Кастро Террено, писал дона Мигеля, аббата;  дон

Мануэль заказал еще два своих портрета в разных позах.

   Наконец Франсиско написал картину,  которую  никто  ему  не  заказывал,

написал для собственного удовольствия - картина была сложная  и  требовала

кропотливой работы  миниатюриста.  Она  изображала  _ромерию_  -  народное

празднество в честь святого Исидро, покровителя столицы.

   Веселые гуляния на лугу  у  обители  святого  Исидро  были  излюбленным

развлечением жителей Мадрида; и сам он, Франсиско,  по  поводу  последнего

благополучного разрешения от бремени своей Хосефы устроил  на  лугу  перед

храмом пиршество на триста человек; приглашенные,  по  обычаю,  прослушали

мессу и угостились индейкой.

   Изображение таких празднеств издавна привлекало мадридских  художников.

Ромерию писали и Маэлья и Байеу, шурин Франсиско;  и  сам  он  десять  лет

назад  нарисовал  праздник   святого   Исидро   для   шпалер   королевской

мануфактуры. Но то было  не  настоящее  праздничное  веселье,  а  деланная

веселость кавалеров и дам в масках;  теперь  же  он  изобразил  стихийную,

необузданную радость свою и своего Мадрида.

 

   Вдалеке, на заднем плане,

   Поднялся любимый город:

   Куполов неразбериха,

   Башни, белые соборы

   И дворец... А на переднем -

   Мирно плещет Мансанарес.

   И, собравшись над рекою,

   Весь народ, пируя, славит

   Покровителя столицы.

   Люди веселятся. Едут

   Всадники и экипажи.

   Много крошечных фигурок

   Выписано со стараньем.

   Кто сидит, а кто лениво

   На траву прилег. Смеются,

   Пьют, едят, болтают, шутят.

   Парни, бойкие девицы,

   Горожане, кавалеры.

   И над всем над этим - ясный

   Цвет лазури... Гойя словно

   Всю шальную радость сердца,

   Мощь руки и ясность глаза

   Перенес в свою картину.

   Он стряхнул с себя, отбросил

   Строгую науку линий,

   Ту, что сковывала долго

   Дух его. Он был свободен,

   Он был счастлив, и сегодня

   В "Ромерии" ликовали

   Краски, свет и перспектива.

   Впереди - река и люди.

   Вдалеке - на заднем плане -

   Белый город. И все вместе

   В праздничном слилось единстве.

   Люди, город, воздух, волны

   Стали здесь единым целым,

   Легким, красочным и светлым,

   И счастливым.

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея