ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

3 страница

   - Когда же, наконец, вы напишете мой портрет, дон Франсиско? -  сказала

маркиза. - Я знаю, я старуха, у вас есть более интересная работа.

   Он стал возражать горячо и убежденно. Маркиза была красива, несмотря на

свои пятьдесят пять лет; ее окружал ореол недавно еще-бурной  жизни.  Гойя

смотрел на ее приветливое, многоопытное,  примирившееся  с  судьбой  лицо,

смотрел на скромное дорогое  темное  платье,  на  тонкую  белую  мантилью,

из-под которой выглядывала роза. Именно такой видел он в  своих  юношеских

грезах знатную даму. Он радовался, что будет писать ее портрет.

   Мажордом попросил гостей в парадный зал, где ожидает их герцогиня. Гойя

сопровождал маркизу.  Медленно  проследовали  они  по  картинной  галерее,

которая соединяла парадный зал с театральным. Здесь висели лучшие  картины

старых испанских, фламандских, итальянских мастеров.  Трудно  было  пройти

мимо той или другой картины; в мерцании свечей оживала  на  стенах  старая

жизнь.

   - Ничего не  могу  поделать,  -  сказала  маркиза  художнику,  -  люблю

Рафаэля. Из тех картин, что собраны здесь, "Святое  семейство"  мне  всего

милее.

   Гойя,  наперекор  всем,  не  был  поклонником  Рафаэля,  он  подыскивал

какой-нибудь любезный, уклончивый ответ.

   Но они уже повернули к выходу из галереи и в открытую  дверь  парадного

зала увидели Каэтану Альба. Она сидела, по старому обычаю,  на  небольшом,

устланном коврами возвышении,  отделенном  от  остального  зала  невысокой

решеткой с широким входом; и платье на ней было не модное,  как  у  прочих

дам, а испанское, старинного покроя. Маркиза улыбнулась. Как это похоже на

Каэтану: она заимствует у французов то хорошее, что  есть  у  них,  но  не

отрекается от Испании. Этот вечер давала она, приглашения  рассылались  от

ее имени, а не от имени обоих супругов Альба, никто не посмеет осудить ее,

если за первой, французской, частью вечера последует вторая, испанская. Но

появиться на балу у себя в доме среди гостей в  испанском  платье,  одетой

почти как маха, это, пожалуй, уж слишком смело.

   - У  нашей  доньи  Каэтаны  вечно  новые  выдумки,  -  сказала  маркиза

художнику. - Elle est chatoyante, - прибавила она по-французски.

   Гойя ничего не ответил. Обомлев, не находя слов, стоял он в  дверях  и,

не отрывая глаз, смотрел на герцогиню Альба. Серебристо-серое платье  было

покрыто  черным  кружевом.  Продолговатое   смуглое,   без   румян   лицо,

обрамленное густыми черными кудрями, с воткнутым в  них  высоким  гребнем,

мерцало теплой матовой бледностью; из-под широких складок юбки выглядывали

маленькие изящные ножки в остроносых туфлях. У нее на  коленях  сидела  до

смешного крохотная белая  пушистая  собачка;  Каэтана  гладила  ее  левой,

затянутой в перчатку рукой. А правая, обнаженная, узкая, пухлая, еще почти

детская  рука  покоилась  на  спинке   кресла;   в   заостренных,   слегка

растопыренных пальчиках герцогиня Альба небрежно держала драгоценный веер,

почти закрытый и опущенный вниз. Так как  Гойя  все  еще  молчал,  маркиза

подумала, что он не понял ее французской речи и перевела:

   - Она прихотлива, как кошечка.

   А дон Франсиско все смотрел. Он часто встречал герцогиню, он написал ее

портрет, надо сказать, без увлечения, и  ничего  хорошего  не  получилось;

ради забавы изобразил он в галантных, легкомысленных рисунках  для  шпалер

королевского дворца эту знатную даму, о которой так  много  и  так  охотно

говорил Мадрид. И вот он не узнает ее, нет, он никогда раньше ее не видел;

да полно, неужто это герцогиня Альба?

   У него дрожали колени. Каждый ее  волосок,  каждая  пора  на  ее  коже,

густые высокие брови, полуобнаженная  грудь  под  черным  кружевом  -  все

возбуждало в нем безумную страсть.

   Слова маркизы звучали у  него  в  ушах,  но  смысл  их  не  доходил  до

сознания; машинально он ответил:

   - Да, донья  Каэтана  удивительно  независима,  она  испанка  до  мозга

костей.

   Он все еще стоял в дверях, не отрывая глаз от  этой  женщины.  Вот  она

подняла голову и взглянула в его сторону. Узнала она его?  Или  скользнула

по нему невидящим взглядом? Она продолжала  говорить,  продолжала  гладить

левой рукой собачку, а правой подняла веер, раскрыла его до конца, так что

стал виден рисунок - певец, поющий под балконом, - опять закрыла  и  снова

раскрыла.

   От радости и испуга у Франсиско захватило  дух.  Это  был  язык  веера,

язык, на котором маха, девушка из народа, могла объясниться  с  незнакомым

ей мужчиной в церкви,  на  публичном  празднестве,  в  трактире;  и  знак,

поданный с возвышения, явно поощрял его.

   Возможно, что старая маркиза  сказала  что-то  еще,  возможно,  что  он

ответил. Он не знал. Во всяком случае, он вдруг неучтиво отошел от  нее  и

направился через  зал  прямо  к  возвышению,  к  герцогине.  Вокруг  стоял

сдержанный говор, смех, звон тарелок  и  стаканов.  Но  вот  с  возвышения

сквозь негромкий гул раздался голос, немножко слишком звонкий,  но  отнюдь

не слишком высокий, совсем юный голос, ее голос.

   - А ведь Мария-Антуанетта была  в  общем  неумна,  правда?  -  спросила

герцогиня Альба и, увидев, что ее дерзкий  вопрос  всех  неприятно  задел,

прибавила с милой насмешкой: - Я, конечно, имею в виду Антуанетту из пьесы

мосье Бертелена.

   Он поднялся на возвышение.

   - Как понравилась вам наша пьеса, сеньор Гойя? - спросила она.

   Он не ответил. Он стоял и смотрел на нее, забыв обо  всем.  Он  не  был

молод, ему было уже сорок пять лет, и он не был  красив.  Круглое  лицо  с

приплюснутым  мясистым  носом,  глубоко  запавшими   глазами   и   толстой

выпяченной нижней губой не гармонировало с модным пышным пудреным париком;

массивная фигура, затянутая  в  элегантный  французский  кафтан,  казалась

тучной. Щегольская одежда придавала всему облику этого человека с  львиной

головой какую-то  нескладность,  словно  мужик  вырядился  в  ультрамодный

придворный костюм.

   Он не знал, ответил он в конце концов или нет. Не знал, говорил ли  кто

из окружающих. И вот снова зазвучал глубоко волнующий голос, высокомерное,

капризное лицо было обращено к нему.

   - Вам нравится мое кружево? - спросила она. - Это  трофеи  фельдмаршала

Альба, взятые им триста лет назад не то во Фландрии, не то в Португалии.

   Гойя не ответил.

   - Так что же нашли вы во мне нового? - опять спросила она. - Вы  писали

мой портрет и как будто должны были бы меня изучить.

   - Портрет не удался, - вырвалось у него. Его  голос,  обычно  сочный  и

гибкий, прозвучал хрипло и неподобающе громко. - И лица на шпалерах -  это

так, ради забавы. Я хотел бы сделать новую попытку, донья Каэтана.

   Она не сказала  ни  "да",  ни  "нет".  Она  смотрела  на  него,  матово

светящееся лицо было равнодушно, но темные с металлическим  блеском  глаза

глядели на него в упор. Несколько мгновений глядела она  так  на  него,  и

целую вечность - эти несколько мгновений - они были одни в  полном  гостей

зале.

   Но она тотчас же разрушила чарующее уединение, заметив вскользь, что  в

ближайшее время не располагает досугом для сеансов. Она занята  постройкой

и отделкой загородного дома в Монклоа. Об этом ее проекте много говорили в

Мадриде; герцогиня, желая перещеголять казненную королеву Франции,  хотела

построить свой Трианон, небольшой замок, где могла бы при случае  провести

несколько дней со своими личными друзьями, а не с друзьями семьи.

   И тут же заговорила в прежнем тоне.

   - А пока вы, может быть, нарисуете мне  что-нибудь,  дон  Франсиско?  -

спросила она. - Например, для веера? Может  быть,  вы  нарисуете  мне  "El

abata y la maia"? - Она имела в виду "El fraile y  la  maja"  -  "Монах  и

девица", интермедию Рамона де ла Крус, смелую небольшую пьесу, запрещенную

для публичного  представления  и  негласно  поставленную  на  любительской

сцене.

   Герцогиня Альба  попросила  придворного  живописца  Франсиско  де  Гойя

разрисовать ей  веер.  В  этом  не  было  ничего  необычного,  дамы  часто

заказывали художникам веера; донья Исабель де Фарнесио была известна своей

коллекцией больше чем в тысячу вееров. Ничего особенного не  произошло.  И

все же у окружающих  было  такое  чувство,  словно  они  присутствуют  при

вызывающем, непозволительном зрелище.
 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея