ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

4 страница

   "Бедный дон Франсиско", - думала  оставшаяся  в  зале  старая  маркиза.

Перед ее внутренним взором стояла картина Рубенса, которую они только  что

видели в галерее: Геркулес, послушно взявший прялку  Омфалы.  Старая  дама

была  строга  насчет  приличий,  но  не  осудила   художника   -   кстати,

единственного не дворянина здесь, в обществе грандов - за то, что  он  так

неучтиво оставил ее. Она не  осуждала  и  свою  невестку  за  то,  что  та

придумала себе такое рискованное,  такое  бесцеремонное  развлечение.  Она

понимала донью Каэтану, она сама пожила в свое время и  любила  жизнь.  Ее

сын изнежен  и  слаб:  чтобы  напоить  тонкую  струйку  его  жизни,  нужна

многоводная река. Хорошо, что рядом с ним  такая  женщина,  такой  женщине

можно многое простить. Знатные испанские роды скудеют: мужчины  становятся

все утонченнее, все слабее; если в ком и осталась еще сила,  то  только  в

женщинах, - вот хотя бы в этой, в жене ее любимого  сына,  которая  сейчас

так вызывающе дерзко и грациозно играет с придворным живописцем, одним  из

немногих настоящих мужчин в Испании.

   Сам герцог Альба тоже следил большими  задумчивыми  глазами  за  игрой,

которую его жена вела с художником. Вот он сидит здесь  в  зале,  он,  дон

Хосе Альварес де Толедо, тринадцатый герцог Бервик и  Альба,  одиннадцатый

маркиз де Вильябранка, носитель многих других титулов: из ста девятнадцати

грандов королевства только два равны ему  по  знатности  рода,  он  осыпан

всеми благами этого мира. Вот он  сидит  здесь,  утонченный,  благородный,

необыкновенно изящный, и его совсем не тянет вмешиваться в судьбы мира, на

что ему дают право происхождение и присоединенное имя -  великое,  гордое,

грозное имя герцогов Альба, имя, которое и  поныне  вызывает  во  Фландрии

трепет. Нет,  этот  Альба  устал  от  собственного  величия  и  от  дум  о

сложностях жизни, у него нет желания ни предписывать, ни запрещать другим.

Действительно счастлив он только, когда слушает  музыку  или  играет  сам.

Если дело касается музыки, тут у  него  находятся  силы:  он  смело  пошел

наперекор воле короля, когда тот отказался субсидировать оперу  в  Колисео

дель Принсипе: не побоявшись бросить королю вызов,  он  на  свои  средства

содержал  оперный  театр  до  тех  пор,  пока  не  последовало  высочайшее

запрещение. И вот он сидел и смотрел, как  его  красавица  жена  завлекает

художника. Он сознавал, что у него мало сил, что  Каэтану  влечет  к  дону

Франсиско - к художнику и мужчине. Его, своего мужа, герцогиня  любит,  но

он прекрасно понимал, что в любви ее больше жалости: ни  разу  не  одарила

она его таким взглядом, каким смотрела сейчас  на  дона  Франсиско.  Тихая

грусть охватила его. Вот останется он один, возьмет свою скрипку и Гайдном

или Боккерини омоет душу после "Мученической кончины  Марии-Антуанетты"  и

всего, что было потом. Он почувствовал на себе озабоченный, нежный  взгляд

матери и с едва заметной улыбкой оглянулся на нее. Они без  слов  понимали

друг друга, она знала: он разрешает женщине на возвышении вести свою игру.

   Гойя, стоявший на возвышении, убедился, что герцогиня Альба уже  забыла

о нем. Он знал, что в этот вечер она уже не посмотрит на него. И  он  ушел

неприлично рано.

   Неприветливая январская ночь, какие бывают  в  Мадриде,  встретила  его

негостеприимно - ветром и потоками дождя вперемежку со  снегом.  Его  ждал

экипаж с ливрейными лакеями: придворный живописец не мог явиться иначе  на

вечер к герцогине Альба. Но, к  удивлению  слуг,  он  отослал  карету.  Он

предпочел отправиться домой пешком, даже не подумав -  хотя  и  был  очень

бережлив, - что могут пострадать башмаки и шелковый цилиндр.

   Безумным,  заманчивым  и  страшным  представало  перед  ним   ближайшее

будущее. Всего два дня назад он написал в Сарагосу  своему  другу  Мартину

Салатеру, что теперь, наконец, его жизнь вошла в колею, и это была правда.

Кончились ссоры с женой Хосефой; он радуется на  детей,  которых  она  ему

родила, правда, в живых остались только трое, зато это  славные,  здоровые

дети. Брат его жены, несносный Байеу, первый живописец короля,  больше  не

поучает его, как работать и жить, - они помирились; к тому же Байеу сильно

страдает желудком и долго, конечно, не протянет. Да и любовные интриги  не

занимают его так, как прежде; Пепа Тудо, с которой  он  живет  уже  восемь

месяцев, женщина рассудительная. Тяжелый приступ  болезни,  случившийся  с

ним год назад, миновал, и теперь он глохнет, только когда сам того  хочет.

И денежные дела идут неплохо. Их  величества  при  каждом  удобном  случае

выказывают ему свое  благоволение,  так  же  как  и  дон  Мануэль,  герцог

Алькудиа, фаворит королевы. Вся мадридская знать, все  богачи  добиваются,

чтоб он написал их портреты. "Приезжай поскорей, сердечный друг Мартин,  -

закончил он письмо, - и  полюбуйся,  как  благоденствует  твой  неизменный

друг, твой малыш Франчо, Франсиско де Гойя-и-Лусиентес,  член  Академии  и

придворный живописец". В начале и в конце письма он начертил кресты, чтобы

не сглазить счастье, а в приписке попросил друга поставить пресвятой  деве

дель Пилар две толстые свечи, чтоб она сохранила его счастье.

   Но кресты и свечи не помогли; того, что было два дня  назад,  уже  нет.

Женщина на возвышении все перевернула.  Блаженством  было  чувствовать  на

себе взгляд  больших,  отливающих  металлическим  блеском  глаз  и  видеть

капризное, надменное лицо. Новая жизнь переполняла его. Но он знал: за то,

что хорошо, - платят, и чем оно лучите, тем дороже. Он знал,  эта  женщина

не достанется ему без  борьбы  и  страданий,  ибо  человек  окружен  злыми

духами, окружен всегда: стоит позабыться, неосторожно предаться  мечтам  и

желаниям, - и со всех сторон налетят демоны.

   Раньше он видел не то, что надо. Он  сделал  из  нее  капризную  куклу.

Между прочим, она была и такой, но другого, что было в ней, он не  увидел.

А ведь он и тогда уже был неплохим художником,  во  всяком  случае,  лучше

многих, и тех двоих тоже, что выше его рангом при дворе, - лучше  Байеу  и

Маэльи. Может быть, они больше учились у своего Менгса, дольше вчитывались

в Винкельмана, но глаз вернее у него, а учился он у Веласкеса и у природы.

И все же раньше он был маляром. Он видел в человеке только то,  что  ясно,

что отчетливо, а то многоликое, смутное, что есть в каждом, то  угрожающее

- вот этого он не видел. Писать по-настоящему ой начал только в  последние

годы, вернее только в последние месяцы после болезни. Дожил  до  сорока  с

лишним и только теперь понял, что значит писать. Но теперь он  это  понял,

теперь он работает, не пропуская ни одного дня, работает  часами.  И  надо

же, чтобы на его пути стала эта женщина! Необыкновенная женщина, и то, что

ему суждено, - необыкновенно; она принесет ему  много  хлопот,  и  отнимет

время, и отвлечет его от работы; и он клял себя, и ее, и судьбу, ибо знал,

что ему предстоит заплатить за эту женщину такой дорогой ценой.

   Сквозь ветер и снег до него  донесся  звон  колокольчика,  а  потом  он

увидел  священника  и  мальчика-служку,  которые,  невзирая  на  непогоду,

спешили со святыми дарами,  по-видимому,  к  умирающему.  Выругавшись  про

себя, достал он носовой платок, расстелил среди грязи и преклонил  колени,

как того требовали обычай, инквизиция и его собственное сердце.

   Плохая примета - повстречать  священника  со  святыми  дарами,  который

спешит  к  умирающему.  Не  принесет  ему  добра   эта   женщина.   "Лучше

повстречаться в тупике с девятилетним быком, чем  с  женщиной,  если  тебя

одолевает похоть", - пробормотал он про себя. Он вышел из народа и  хранил

в памяти суеверия и старые  народные  поговорки.  Недовольно  засопев,  он

пошел дальше под дождем и ветром, держась поближе к домам, так как посреди

улицы грязь была по щиколотку. Вечно одни огорчения! И тут же он  вспомнил

мосье де Авре, французского посла. Вот написал его портрет, а  француз  не

заплатил. Когда он в третий раз послал счет, ему дали почувствовать,  что,

ежели  он  не  перестанет  надоедать  господину  де  Авре,   это   вызовет

недовольство двора. Заказов хоть отбавляй, но  получить  деньги  частенько

бывает трудно. А расходы растут. Собственный  выезд  стоит  дорого,  слуги

обнаглели и требуют все больше и  больше  да  еще  крадут;  но  ничего  не

поделаешь, раз ты придворный живописец, выкладывай денежки.  Его  покойный

отец перевернулся бы в гробу, если б знал, что он, малыш  Франчо,  за  два

дня тратит столько, сколько вся семья Гойя расходовала  в  Фуэндетодос  за

целый год. Ну разве это не чудо, что он, Франсиско, может тратить столько?

И он ухмыльнулся.

   Он дошел до дома; _серено_, ночной сторож, отпер ворота. Гойя  поднялся

наверх, сбросил мокрое платье, лег  спать.  Но  заснуть  не  мог.  Накинув

халат, пошел к себе в мастерскую. Было холодно. Он на цыпочках  пробирался

по коридору. Сквозь дверную щелку из комнаты  слуги  Андреев  падал  свет.

Гойя постучал; уж если этот молодец получает пятнадцать реалов  жалованья,

пусть, по крайней мере,  затопит.  Полураздетый  слуга  неохотно  выполнил

приказание.

   Гойя сидел и смотрел в  огонь.  По  стене  ползли  тени,  вверх,  вниз,

причудливые,  жутко  притягательные,  угрожающие.  На  одной  стене  висел

гобелен  с  изображением  процессии;  пляшущее  пламя  вырывало  из   тьмы

отдельные куски: огромного святого, которого  несли  на  носилках,  дикие,

исступленные лица толпы. Написанный  Веласкесом  кардинал  с  эспаньолкой,

глядевший с другой стены мрачным, немного скучающим  взглядом,  казался  в

мерцании пламени призраком; древняя,  почерневшая  от  времени  деревянная

статуэтка очаровательной в  своей  угловатости  пречистой  девы  Аточской,

покровительницы Гойи, насмехалась и угрожала.

   Гойя встал, потянулся, расправил  широкие  плечи  и,  стряхнув  с  себя

дремоту, принялся быстро ходить взад и  вперед.  Взял  песок,  насыпал  на

стол.

 

   По песку чертить он начал.

   Вскоре женщина нагая

   Получилась. С томным видом

   На полу она сидела,

   Подогнув колени... Быстро

   Гойя стер изображенье

   И нарисовал вторую,

   Тоже голую, девицу,

   Танцевавшую фанданго.

   Снова стер. И вот возникла

   Женщина с осанкой гордой.

   На плече кувшин... Но снова

   Обратил ее в песок он.

   Карандаш схватил, бумагу,

   Набросал портрет четвертый:

   Женщины с высоким гребнем,

   В черной кружевной мантилье,

   Оттенявшей мрамор тела.

   Но, внезапно обессилев,

   Засопев сердито носом,

   Гойя разорвал рисунок.

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея