ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 7

Историю архиепископа - праведника и еретика - дона Бартоломе Каррансы и

прочел Ховельяносу и его гостям молодой Кинтана, придав ей форму одной  из

своих "миниатюр".

   Все помнили эту  историю,  но  она  показалась  незнакомой  и  новой  в

изложении Хосе Кинтаны.  Он  не  побоялся  выдать  за  подлинные  и  такие

события, о которых простые смертные знать не могли, в крайнем случае могли

только догадываться. Но удивительное дело: когда он читал,  чувствовалось,

что так именно оно и было.

   Гойя слушал вместе  с  остальными,  затаив  дыхание.  Молодой  писатель

изображал прошлое так, словно за ним не было трехсотлетней давности -  оно

волновало и возмущало, как злоба дня. Но тогда все, что здесь  происходит,

- просто бунт или, по меньшей мере, нечто  весьма  предосудительное.  И  с

его, Гойи, стороны глупо водиться с этими смутьянами и фанатиками как  раз

сейчас, когда жизнь сулит ему исполнение всех чаяний. Однако ему  нравился

наивный юнец, который, читая свою историю, с трудом  подавлял  возмущение.

Франсиско слушал бы и слушал его, хотя благоразумнее было бы улизнуть.

   Когда Кинтана кончил, никто не произнес ни слова. Все  были  подавлены.

Наконец Ховельянос откашлялся и сказал:

   -  У  вас,  дон  Хосе,  не  перечесть   погрешностей   против   чистого

кастильского наречия. Но в каждой фразе чувствуется сила, и,  так  как  вы

молоды, многое еще поправимо.

   Аббат поднялся. Должно быть, его больше, чем всех остальных, задело  за

живое то, что прочел Кинтана.

   - У нас, в инквизиции, люди все понимающие, - начал он. Он  имел  право

говорить "у нас, в инквизиции", потому что все еще носил звание "секретаря

священного судилища", хотя покровитель аббата. Великий инквизитор  Сьерра,

впал в немилость и находился под следствием по причине сомнительности  его

богословских суждений. Аббат шагал взад и  вперед  по  обширному  кабинету

дона Гаспара,  машинально  брал  в  руки  разные  вещицы,  внимательно  их

рассматривал и рассуждал вслух.

   - У нас, в инквизиции, люди всегда были понимающие, - говорил он,  -  и

архиепископа Каррансу заперли в тюрьму и уморили не мы, а  папа  и  король

Филипп. Вот и теперь Великий инквизитор Лоренсана  собирается  довести  до

конца дело Олавиде. Но разве он отдал  приказ  арестовать  этого  большого

человека? И разве не естественно, что он стремится довести  до  конца  это

нескончаемое дело?

   Гойя насторожился. Он мимолетно встречал дона Пабло Олавиде  и  в  свое

время, много лет назад, был потрясен, узнав, что этот  смелый,  блестящего

ума  человек  арестован,  а  его  большое  начинание   с   поселением   на

Сьерра-Морене поставлено  под  удар.  В  последние  недели  до  него  тоже

доходили  толки,  что  инквизиция  задумала  окончательно  расправиться  с

Олавиде, однако он не стал в это вникать, чтобы не тревожить себя  и  свое

счастье всякими  слухами.  Но  сейчас  под  влиянием  того,  что  прочитал

Кинтана, у него невольно вырвалось:

   - Неужели они посмеют?..

   - Разумеется, посмеют, - ответил аббат, и его умный веселый взгляд стал

совсем невеселым. - Лоренсане не дают  спать  лавры  Великого  инквизитора

Вальдеса, он сам не прочь прославиться в борьбе  за  чистоту  веры  и  уже

исхлопотал себе благословение святого отца на расправу с Олавиде. Если дон

Мануэль и дальше будет  дремать,  а  король  не  пресечет  наконец  рвение

Великого инквизитора, тогда  нашей  столице  преподнесут  такое  аутодафе,

какого ей не доводилось видеть много веков.

   Гойя ясно чувствовал, что и мрачное пророчество аббата  и  даже  чтение

Хосе Кинтаны предназначалось для него  одного.  А  тут  и  Ховельянос  без

обиняков обратился к нему:

   - Дон Франсиско, ведь вы работаете сейчас  над  портретом  Князя  мира.

Говорят, что во время сеансов дон Мануэль  становится  особенно  доступен.

Что если бы вам потолковать с ним о деле Олавиде?

   Хотя Ховельянос старался говорить возможно равнодушнее,  чувствовалось,

как он взвешивает каждое свое слово. Все притихли  и  ждали,  что  ответит

Гойя.

   - Сомневаюсь, чтобы дон  Мануэль  принимал  меня  всерьез  в  том,  что

выходит  за  пределы  живописи,  -  сказал  Гойя  сдержанным  тоном  и   с

насильственной  шутливостью  добавил:  -  Откровенно   говоря,   мне   это

безразлично: лишь бы мою живопись принимали всерьез.

   Все хранили неодобрительное молчание. Один Ховельянос сказал  строго  и

решительно:

   - Вы хотите казаться легкомысленнее, чем вы есть  на  самом  деле,  дон

Франсиско. Человек талантливый талантлив  во  всех  областях.  Цезарь  был

велик не только  как  государственный  деятель  и  полководец,  но  и  как

писатель; Сократ был и философом, и основателем религии, и солдатом  -  он

был всем. Леонардо, помимо своей живописи, занимался наукой и техникой: он

сооружал крепости и летательные машины. Обратись к  моей  скромной  особе,

скажу: мне хотелось бы, чтобы меня принимали всерьез не только в  вопросах

государственной экономики, но и в вопросах живописи.

   Пусть эти господа составят о нем самое незавидное мнение, все равно он,

Гойя, не станет поддаваться на уговоры и снова вмешиваться в политику.

   - Мне очень жаль, дон Гаспар, но я все же вынужден ответить отказом,  -

сказал он. - Несправедливость к  дону  Пабло  Олавиде  возмущает  меня  не

меньше, чем вас. Однако же, - продолжал он со все возрастающей решимостью,

- я _не буду_ говорить об этом с доном  Мануэлем.  Наш  друг  дон  Мигель,

конечно, уже беседовал с ним об этом злосчастном деле, и вы, дон Дьего,  -

обратился он к аббату, - конечно, тоже испробовали  на  нем  все  средства

разумного убеждения. Если уж вы, люди  столь  искушенные  в  политике,  не

добились успеха, чего же могу достичь я, простой живописец из Арагона?

   Вызов принял дон Мигель.

   - Пожалуйста, не думай, Франсиско, что вельможи так охотно  зовут  тебя

только ради твоей живописи, - сказал он. - Вокруг них  и  без  того  целый

день толкутся  всякие  знатоки  экономики,  механики,  политики  и  другие

мастера своего дела, вроде меня. Но художник  -  это  нечто  большее,  чем

мастер своего дела: он воздействует на всех,  проникает  в  душу  каждого,

говорят от имени всех, всего народа в  целом.  Дон  Мануэль  знает  это  и

прислушивается к твоим словам. Вот почему ты и обязан поговорить с  ним  о

беззаконном и бессмысленном деле Пабло Олавиде.

   Затем робко, но страстно заговорил молодой Кинтана.

   - То, что вы сейчас сказали, дон Мигель, мне и самому не раз  приходило

в голову. Не мы, жалкие писаки, а  вы,  дон  Франсиско,  говорите  языком,

понятным каждому, всеобщим  языком  -  idioma  universal.  Глядя  на  ваши

картины, глубже проникаешь в человеческую сущность,  чем  при  виде  живых

людей и при чтении наших писаний.

   - Молодой человек, вы  оказываете  большую  честь  моему  искусству,  -

ответил Гойя. - Но от меня ведь, к сожалению, требуют, чтобы я _говорил_ с

доном Мануэлем, и тут мой всеобщий язык оказывается ни  при  чем.  -  Я  -

живописец, сеньоры, - сказал он, до неприличия повышая  голос.  -  Поймите

же, я - живописец, только живописец.

   Оставшись наедине с самим собой, он старался отмахнуться  от  тягостных

мыслей о  Ховельяносе  и  его  гостях.  Он  повторял  все  доводы  в  свое

оправдание, доводы были веские. "Oir, ver y  callar  -  слушай,  смотри  и

помалкивай"  -  вот,  пожалуй,  мудрейшая  из  множества   добрых   старых

поговорок.

   Но неприятное чувство не проходило.

   Хотелось выговориться, оправдаться  перед  кем-нибудь  из  близких.  Он

рассказал своему верному Агустину, что Ховельянос с компанией опять хотели

заставить его вмешаться в дела короля и что он, понятно, отказался.

   - Человеку нужно два года, чтобы научиться говорить, и шестьдесят  лет,

чтобы научиться держать язык за зубами,  -  заключил  Франсиско  несколько

натянуто.

   Агустин явно огорчился. По-видимому, он знал об этом.

   - Наоборот, guien calla, otorga - молчанье - знак согласия, -  возразил

он своим сиплым голосом.

   Гойя не ответил. Агустин принудил себя не кричать, а говорить спокойно.

   - Боюсь, Франчо,  что,  отгородившись  от  мира,  ты  и  в  собственном

хозяйстве скоро перестанешь разбираться.

   - Не болтай глупостей, - вспылил Франсиско. - Разве я стал хуже писать?

- Он постарался  овладеть  собой.  -  И  тогда  этот  твой  добродетельный

Ховельянос  внушает  мне   почтение   своей   прямолинейностью   и   своим

красноречием. Но чаще всего он мне смешон.

 

   Да! Смешон чудак, живущий

   В мире вечных идеалов,

   А не в нашем грешном мире.

   К сожалению, на свете

   Приспосабливаться надо.

   Вот в чем суть!

   "Ну что ж. Вы в этом

   Преуспели, дон Франсиско", -

   Агустин сказал ехидно.

   Но ответил Гойя: "Между

   Тем и этим миром нужно

   Отыскать дорогу. Верь мне:

   Я ее найду. Увидишь,

   Я найду ее, мой милый

   Агустин!"

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея