ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 9

Гойе не терпелось поделиться пережитым в церкви Сан-Доминго. Агустин не

спрашивал его, но явно надеялся, что он сам расскажет.

   А Франсиско молчал. Он не находил нужных слов. Слишком сложны были  его

переживания. Он увидел больше, чем страдания Олавиде и грубый фанатизм его

судей. Он увидел  демонов,  которые  летали,  ползали,  гнездились  вокруг

судей, грешников и зрителей, он увидел тех злых духов, что  всегда  вьются

вокруг человека, увидел их радостные рожи. И даже он,  при  всей  жалости,

ненависти и гадливости, какую вызывало в нем жуткое  и  жестокое  уродство

этого зрелища, даже он радовался непонятной трезвеннику Агустину  радостью

демонов. Мало того, в нем проснулся тот  по-детски  жадный,  смешанный  со

страхом восторг, какой он испытал когда-то мальчиком при виде осужденных и

горящих на костре еретиков. Нет, эту путаницу, эту мешанину старых и новых

образов и ощущений нельзя передать словами.

   Это можно только написать.

   И он принялся писать это. Отбросил все прочее, чтобы писать только это.

Уклонялся от сеансов, на  которые  милостиво  дал  согласие  дон  Мануэль.

Отказывал себе во встречах с Каэтаной. Никого  не  впускал  в  мастерскую.

Даже Агустина просил не смотреть на его  новые  картины;  ему  он  первому

покажет их, когда кончит.

   Для работы он надевал свое самое дорогое платье, иногда даже  наряжался

в костюм махо, хотя в нем было и неудобно.

   Писал он быстро, но напряженно. Писал даже по ночам: при  этом  надевал

низкую цилиндрической формы шляпу с жестяным щитком, к  которому  приделал

свечи, чтобы всегда иметь правильное освещение.

   Он чувствовал, что за короткий срок после окончания "Праздника  святого

Исидро" глаз у него стал острее,  а  палитра  -  богаче.  И  был  радостно

возбужден. Со скромностью победителя он сообщил закадычному другу Мартину,

что пишет несколько картинок только для собственного удовольствия и потому

следует велениям своего сердца,  своим  впечатлениям  и  настроениям  куда

больше, чем в заказных  картинах:  дает  полный  простор  своей  фантазии,

изображая мир таким, каким его видит. "Получается здорово, - писал он. - Я

непременно выставлю эти картины сперва у  себя,  для  друзей,  а  потом  в

Академии. Мне хотелось бы только, чтобы  ты,  душа  моя  Мартин,  поскорее

приехал посмотреть их". Он перечеркнул письмо крестом, чтобы злые духи  не

подгадили ему напоследок в наказание за его дерзкую самоуверенность.

   Настал наконец день,  когда  он  с  какой-то  злобной  радостью  заявил

Агустину:

   - Готово! Можешь посмотреть, можешь даже высказать  свое  мнение,  если

хочешь.

   И Агустин увидел картины.

   Одна изображала убогий деревенский бой  быков.  Тут  была  и  арена,  и

участники, и лошади, и зрители, а на заднем плане -  несколько  невзрачных

строений. Сам бык,  затравленный,  залитый  кровью,  был  совсем  ледащим,

трусливым быком; он жался к загородке,  пускал  мочу  и  не  хотел  больше

бороться, он хотел только умереть. Зрители  же  были  возмущены  трусостью

быка, не желавшего доставить им удовольствие, на которое они имели  право,

не желавшего возвращаться на арену и  на  свет,  а  самым  наглым  образом

укрывавшегося в тени, чтобы там околеть. Бык занимал не много места  -  не

его хотел изобразить Франсиско, а его участь; для этого же не меньше,  чем

бык, нужны были тореадоры, зрители и лошади. Картина  была  многофигурная,

но ничего в ней не было лишнего, несущественного.

   Вторая  картина  представляла  собой  внутренность  сумасшедшего  дома.

Обширное помещение, напоминающее погреб, голые каменные стены со  сводами.

Свет падает в проемы между сводами и в окно с решеткой.  Здесь  собраны  в

кучу и заперты вместе умалишенные, их много - и каждый из  них  безнадежно

одинок. Каждый безумствует по-своему. Посредине изображен нагишом  молодой

крепкий мужчина; бешено жестикулируя, настаивая и  угрожая,  он  спорит  с

невидимым противником. Тут же видны другие полуголые люди,  на  головах  у

них короны, бычьи рога и разноцветные перья, как у  индейцев.  Они  сидят,

стоят, лежат, сжавшись в комок под нависшим каменным сводом. Но в  картине

очень много воздуха и света.

   На третьей картине был изображен крестный ход в страстную пятницу.  Без

особого обилия фигур тут создавалось ясное  впечатление  движущейся  массы

хоругвей,  крестов,  богомольцев,  кающихся  грешников,   зрителей.   Мимо

увешанных  черными  полотнищами  домов  колышется  тяжелый  помост;   его,

обливаясь потом, тащат широкоплечие мужчины,  на  нем  -  огромная  статуя

божьей матери с нимбом вокруг головы, немного подальше - такой  же  помост

со святым Иосифом, еще дальше -  третий  с  гигантским  распятием.  Далеко

впереди тоже мелькают хоругви и кресты. Больше всего  выделяются  кающиеся

грешники  -  флагелланты:  одни  полуобнаженные,  белые,  в  остроконечных

шапках; другие с черными дьявольскими харями и в черных одеждах - и все  в

фанатическом возбуждении размахивают многохвостыми бичами.

   На том сарагосском аутодафе, на котором Гойя присутствовал девятилетним

мальчиком, он видел и  слышал,  как  выносили  приговор  священнику,  отцу

Аревало; этот падре хлестал духовных чад по голому телу и требовал,  чтобы

и они хлестали его по тем частям тела, которыми он грешил.

   Священнику вынесли мягкий приговор, но зачитывали его долго, с  точными

обоснованиями и с описанием всех мельчайших подробностей противной закону,

запретной кары, которую падре налагал на  себя  и  на  свою  паству.  Гойя

десятки лет не вспоминал об этом, но в церкви Сан-Доминго  он  снова  ясно

ощутил тот стыд и ту страстную  жалость,  с  какой  в  свое  время  слушал

приговор падре Аревало. Воскресло в нем  и  воспоминание  о  флагеллантах,

которых он много раз видел  с  тех  пор,  о  процессиях  тех  своеобразных

кающихся грешников, которые сами  мучают  себя,  дабы  отвратить  грядущие

муки. Они с упоением причиняют себе боль. На бичах у них -  цвета  любимых

женщин, и, проходя  мимо,  они  стараются  забрызгать  возлюбленную  своей

кровью; тем самым они воздают хвалу и угождают не только  пресвятой  деве,

но и возлюбленной. Итак,  он  изобразил  флагеллантов  на  переднем  плане

картины. Они шагают, пляшут, согнув голые мускулистые спины, на них  белые

набедренные повязки и белые остроконечные шапки. Резкий свет падает на  их

фигуры. А от пресвятой девы исходит мягкое, тихое сияние.

   Четвертая картина изображала совсем иного рода  процессию  -  "Похороны

сардинки", разгульное торжество, которым заканчивается карнавал, последний

праздник перед долгим суровым постом. Тесно  сгрудилась  жаждущая  веселья

толпа, над ней  развевается  флаг  с  дьявольским  ликом  луны;  несколько

парнишек нацепили нелепые маски, какими пугают детей; две девушки, похожие

на переряженных мужчин, грузно пляшут с настоящим  мужчиной  в  маске.  От

картины исходит натужное,  кликушеское  ликованье,  фанатическое  буйство,

чувствуется, что следом идет покаянная пора вретища и пепла.

   И в эту картину Гойя  вложил  личную  свою  досаду.  Дело  в  том,  что

англичане по случаю поста ввозили в Испанию огромные партии вяленой  рыбы,

а папа, желая насолить ненавистным бриттам, позволял и в  пост  есть  мясо

тем, кому врач и  духовник  выдавали  соответствующее  свидетельство.  Кто

желал пользоваться этим правом,  должен  был  каждый  год  покупать  новый

экземпляр   папской   разрешительной   буллы,    подписанный    приходским

священником; а тот назначал за это мзду в зависимости от дохода просителя.

И Франсиско из года в год возмущался размерами этой мзды, а потому веселье

в "Похоронах сардинки" получилось у него особенно мрачным.

   Наконец, пятая картина изображала аутодафе. Действие  происходит  не  в

церкви Сан-Доминго, а в  очень  светлом  храме,  с  высокими  стрельчатыми

сводами, пронизанном солнцем. На переднем  плане,  возвышаясь  над  всеми,

сидит на помосте еретик в позорном одеянии;  высокая  шапка  торчит  вкось

нелепым ярким острием. Человек съежился,  весь  он  -  комок  страдания  и

стыда, и оттого, что он выше остальных, унижение его  кажется  еще  горше.

Отдельно от него и много ниже сидят трое других грешников; как и  у  него,

руки у них связаны, как и на нем, на них позорные балахоны и остроконечные

шапки; один совсем обмяк, другие  еще  держатся  прямо.  На  заднем  плане

восседают судьи,  а  перед  ними  секретарь  зачитывает  приговор.  Кругом

расположились духовные и светские сановники в  париках  и  скуфейках;  они

сидят довольно безучастно, жирные, по-ханжески чванные, не лица - маски, а

посреди них - пленник, еретик, которому они произносят приговор.

   Вот перед какими картинами  стоял  сейчас  Агустин,  стоял  и  смотрел.

Впитывал их в себя. И был поражен. Испуган.

   Но испуг был радостный. Вот она - новая живопись, такой  еще  никто  не

видал, и создал ее новый и вместе с тем  прежний  Франсиско.  На  картинах

были обстоятельно показаны различные события  со  множеством  человеческих

фигур, но ничего лишнего в них не осталось. Это была скупая полнота.  Все,

что не подчинялось целому, было отметено, отдельные люди и предметы играли

лишь служебную роль. И что удивительнее всего: Агустин  ясно  ощутил,  что

все пять картин, при разнообразии их  сюжетов,  представляли  собой  нечто

единое.   Издыхающий   бык,   буйное   карнавальное   гулянье,   процессия

флагеллантов, сумасшедший дом, инквизиция - все это было  одно:  это  была

Испания. Здесь запечатлелась вся жестокость, все изуверство, все мутное  и

темное, что вносит испанский дух даже в радость. И, тем не менее, на  всем

этом была печать чего-то иного, что мог показать лишь  такой  мастер,  как

его друг  Франсиско,  чего-то  легкого,  окрыленного:  весь  ужас  событий

смягчался нежной окраской неба, прозрачным, тихо льющимся  светом.  И  то,

чего Франсиско никогда не мог бы объяснить словами, Агустин ощутил  сейчас

в его картинах - что этот чудак Франчо приемлет  даже  злых  демонов.  Ибо

сквозь тот мрак, что он здесь намалевал, чувствовалось, как  ему  радостно

жить, видеть, писать, сияла  его  собственная  огромная  любовь  к  жизни,

какова бы эта жизнь ни была.

 

   Но могла ли называться

   Эта живопись крамольной?

   Содержался ли в ней вызов

   Алтарю и трону? Тщетно

   Было здесь искать прямое

   Возмущение. Но эти

   Небольшие зарисовки

   Были громче прокламаций,

   Не страшней, чем речь трибуна.

   Этот бык, облитый кровью,

   Это мрачное веселье

   В ночь перед постом, хожденье

   Полуголых флагеллантов,

   Суд над грешником

   Взывали

   К сердцу, горечью и желчью

   Наполняли человека,

   Возбуждали мысль...

   "Ну, что ты

   Скажешь?" - тихо молвил Гойя.

   "Ничего, - ему ответил

   Агустин. - Да что тут скажешь?"

   И внезапно озарила

   Широчайшая улыбка

   Этот мрачный худощавый

   И угрюмый лик.

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея