ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

9 страница

   Он стоял один перед портретом  в  разглядывал  его  очень  внимательно,

выискивая, что в нем не так. Это была донья Лусия, без  всякого  сомнения,

это она, она, как живая, какой он ее видел. Все было тут: и маска светской

дамы, и что-то слегка искусственное, и что-то затаенное. Да,  в  ней  было

что-то затаенное, и  многим  казалось,  что  они  уже  раньше  видели  эту

женщину, которой, вероятно, теперь было лет  тридцать,  видели  без  маски

светской дамы.

   Пепа спросила, хочет ли  он  спать  с  этой  женщиной?  Глупый  вопрос.

Слыханное ли дело, чтобы мужчина в соку, здоровый и не хотел спать с любой

мало-мальски красивой женщиной, а донья Лусия Бермудес интригующе красива,

утонченно красива, красива по-своему, не так, как другие.

   Ее муж, дон Мигель, был его  другом.  Но  Франсиско  не  лукавил  перед

собой, он знал - не это останавливает его. Он  не  пожалел  бы  времени  и

труда, чтоб завоевать Лусию, но его удерживало как раз то  загадочное,  то

неопределенное, что было в ее облике. Оно манило художника, но не мужчину.

То ясное и то скрытое, что жило в ней, сливалось воедино, было неотделимо,

было призрачно, было страшно. Один раз он это увидел тогда, на балу у дона

Мануэля: серебристый  отблеск  на  желтом  платье,  мерцание,  окаянный  и

благодатный свет. Вот оно, вот в  чем  ее  правда,  его  правда,  вот  тот

портрет, который он хотел написать.

   И вдруг он опять увидел. Вдруг он понял, как  передать  эту  мерцающую,

переливчатую, струящуюся серебристо-серую  гамму,  которая  открылась  ему

тогда. Дело не в фоне, не в белом кружеве на желтом платье. Вот здесь  эту

линию надо смягчить, вот эту тоже, чтобы  заиграли  и  тон  тела  и  свет,

который идет от руки, от лица. Пустяк, но в этом пустяке  все.  Он  закрыл

глаза, и теперь он видел. Он  знал,  что  ему  надо  делать.  Он  работал.

Изменял. Где чуть прибавит, где  уберет.  Все  выходило  само  собой,  без

труда. В невероятно короткий срок портрет был готов.

   Он смотрел на картину.  Хорошая  картина!  Он  добился  своего.  Создал

новое, значительное. Женщина на портрете та же, что  и  в  жизни,  от  нее

исходит то же мерцание, он удержал то струящееся, неуловимое, что  было  в

ней. Это его свет, его воздух, это мир, каким он его видит.

   Лицо  Гойи  разгладилось,  на  нем  появилось   выражение   глуповатого

блаженства. Он присел на стул, немного усталый, праздно опустив руки.

   Вошел Агустин. Угрюмо поздоровался. Сделал несколько шагов. Прошел мимо

портрета не взглянув. Однако что-то он все же  заметил.  Сразу  обернулся,

взгляд стал острым.

   Он долго смотрел. Затем откашлялся.

   - Вот теперь это то, - сказал он наконец хриплым голосом. - Теперь  все

есть: и  воздух,  и  свет.  Вот  теперь  это  твой  настоящий  серый  тон,

Франсиско.

   Лицо у Гойи сияло, как у мальчишки.

   - Ты это серьезно, Агустин? - спросил он и обнял друга за плечи.

   - Я редко шучу, - сказал Агустин.

   Он был глубоко взволнован, чуть ли не сильнее, чем сам Франсиско. Он не

учился сыпать  цитатами  из  Аристотеля  и  Винкельмана,  как  дон  Мигель

Бермудес или аббат. Этого он не умеет, где ему, он скромный художник, но в

живописи он понимает, как никто, и знает, что вот этот Франсиско Гойя, его

Франчо, создал великое произведение, опередившее свой век: он  освободился

от линии. Другие художники стремились все время только к чистоте линии, их

живопись, в сущности, была раскрашенным  рисунком.  Франсиско  учит  людей

видеть мир по-новому, видеть во всем его многообразии. И, несмотря на свое

самомнение, он, верно, не знает, как велико, как ново то, что он создал.

   Гойя меж тем нарочито медленно взял кисти и начал их тщательно мыть. Не

отрываясь от работы, в душе ликуя, но также нарочито медленно он сказал:

   - Вот теперь я еще раз напишу тебя, Агустин. Только изволь надеть  твой

замызганный  коричневый  кафтан  и  скорчить  твою  самую  мрачную   мину.

Получится замечательно, с моим-то серым тоном, правда? Твой мрачный вид  и

мой светлый тон - эффект получится необычайный. - Он подошел  к  огромному

портрету генерала верхом на коне, над которым все еще трудился Агустин.  -

Уж больно хорош лошадиный зад! - признал он. Затем, хоть  это  и  не  было

нужно, еще раз вымыл кисти.

 

   Агустин меж тем был полон

   Нескрываемого счастья.

   Шутка ли? Ведь он товарищ,

   Друг такого человека!

   Да, пускай не очень ловко,

   Но ведь он помог Франсиско,

   Своему родному Франчо,

   Верное найти решенье.

   И, сияя от восторга,

   На художника глядел он,

   Как отец глядит порою

   На талантливого сына,

   От которого он может

   Ожидать любую шалость,

   Все ему простить готовый.

   И себе сказал он твердо,

   Что сносить отныне будет

   Терпеливо все причуды

   Необузданного друга.

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея