ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 11

С той минуты, как аббат увидел Пабло Олавиде на скамье  осужденных,  он

почти физически ощущал, что опасность подползает к нему с каждым часом все

ближе и ближе. Он знал, что Лоренсана ненавидит его, потому  что  он  друг

смещенного  Сьерры  и  внутренний  враг  инквизиции.  Время,  которое  еще

оставалось ему для бегства, истекало, а он не в  силах  был  расстаться  с

Мадридом и Лусией.

   Мануэль клялся, что вступится за него, но на это аббат не  рассчитывал.

Существовало только  одно  средство  обуздать  Великого  инквизитора.  Дон

Мануэль должен был еще сейчас,  именно  сейчас,  вырвать  Олавиде  из  рук

инквизиции.

   Аббат и Мигель настаивали, чтобы он помог Олавиде  бежать  из  Испании.

Самого министра по-прежнему язвило и жгло воспоминание о постыдном зрелище

в церкви Сан-Доминго, и он был очень не прочь отнять Олавиде у  заносчивых

церковников. Вместе с тем он сознавал всю опасность подобного  предприятия

и не мог решиться на это без открытого одобрения королевы, а  добиться  от

нее согласия казалось ему невозможным.

   Мария-Луиза и так злилась, что  сто  связи  с  Пепой  нет  конца,  и  в

последнее время особенно часто устраивала ему сцены.  Старалась  оскорбить

его. Издевалась над тем, как он осрамился в деле Олавиде. Уж, конечно, она

скажет, чтобы он сам расхлебывал кашу, которую заварил.

   Своим друзьям либералам он заявил, что  не  даст  Олавиде  зачахнуть  в

Херонском монастыре, но похищение осужденного еретика -  дело  щекотливое,

ему, Мануэлю, нужно время, чтобы заручиться поддержкой короля. Пока что он

вел борьбу с инквизицией  по  другому  поводу.  Необходимо  было  укрепить

испанскую  валюту,  после  войны   становившуюся   все   неустойчивее,   и

заграничные банкиры изъявили готовность разместить  довольно  значительный

испанский заем. Но на беду смельчаки-банкиры оказались евреями. Инквизиция

столетиями  стояла  на  том,  чтобы  ни  один  еврей  не  осквернил  своим

присутствием испанскую землю; между тем еврейские дельцы соглашались взять

на себя оздоровление испанских финансов лишь после того, как им будет дана

возможность лично ознакомиться  с  экономическим  положением  страны.  Дон

Мануэль доложил об этом королеве, назвал ей цифру займа: двести миллионов.

Мария-Луиза не стала возражать против того, чтобы ее  министр  учтиво,  но

настойчиво потребовал у Великого инквизитора  разрешения  допустить  обоих

господ банкиров.

   Лоренсана  сразу  отказал  наотрез.  Он  был  вызван  к  королю,  и   в

присутствии Мануэля произошел разговор, в котором дон Карлос показал  себя

менее покладистым, чем обычно. Великий инквизитор добился одного: допущено

будет  лишь  двое  евреев,  и  весь  срок  своего  пребывания  они   будут

находиться, правда, под негласным надзором инквизиции.

   Еврейские  гости,  мосье  Бемер  из  Антверпена  и  мингер  Перейра  из

Амстердама, взбудоражили весь Мадрид;  передовые  люди  столицы  наперебой

старались обласкать  их.  Ховельянос  пригласил  их  на  чашку  чая.  Сама

герцогиня Альба устроила в их честь прием.

   Это дало Гойе возможность разглядеть евреев. Он  был  разочарован,  что

они совсем не такие,  как  евреи  на  картинах  Рембрандта.  Мосье  Бемер,

придворный   ювелир   погибшей    столь    страшной    смертью    королевы

Марии-Антуанетты, был просто  элегантный  француз,  каких  ему  доводилось

видеть тысячами, а мингер Перейра  говорил  на  чистейшем,  безупречнейшем

кастильском наречии. Оба еврея держали себя с грандами, как равные.

   Лоренсана был вне себя от того, что во время  его  правления  иудейское

дыхание  отравляет  воздух  столицы,  и  стал  еще  яростнее  преследовать

либералов. В последние годы принято было закрывать  глаза  на  то,  что  у

влиятельных лиц хранятся запрещенные книги. Теперь же участились обыски  в

частных  домах,  а  с  ними  накапливались   и   обвинительные   материалы

инквизиции.

   Вернувшись однажды  к  себе  домой  в  неурочное  время,  аббат  увидел

выходящего от него некоего Лопеса  Хиля,  который  был  ему  известен  как

соглядатай инквизиции. Аббат  обратился  к  дону  Мануэлю  с  просьбой  не

допустить повторения дела Олавиде; он заклинал министра удержать  Великого

инквизитора или, еще лучше, способствовать бегству Олавиде.

   Уговоры  дона  Дьего  подействовали  на  министра.  Он  почти  что  дал

согласие. Но в душе продолжал колебаться.

   И тут сам Великий инквизитор пришел ему на помощь.  В  последнее  время

появился ряд писаний духовных  сочинителей,  призывавших  население  сжечь

возмутительные книги Ховельяноса, Кабарруса, Хосе Кинтаны и им подобных  и

строжайше внушить авторам этих книг, что Испания - страна католическая.  А

в самой свежей, особенно злопыхательской брошюрке  прямо  говорилось,  что

удивляться нечему, если у нас терпят  и  восхваляют  грязные,  богомерзкие

книжонки,  раз  первый  сановник  государства   подает   пример   вопиющей

распущенности вкупе с первой дамой государства.

   Дон Мануэль обрадовался, когда полиция доставила ему эту  брошюрку.  На

сей раз Лоренсана чересчур зарвался. Мануэль принес пасквиль королеве. Она

прочла.

   -  Великому  инквизитору  не  мешает  дать  по  рукам,  -   с   грозным

спокойствием произнесла она.

   - Ваше величество, как всегда, правы, - подхватил Мануэль.

   - А ты и рад бы, чтобы я вмешивалась всюду, где ты напортил и наглупил,

- сказала она.

   - Вы имеете в виду дело  Олавиде,  Madame?  -  невинным  тоном  спросил

Мануэль. - Да, конечно, я считаю, что Олавиде, во всяком случае,  надо  от

них увезти.

   - Я переговорю с Карлосом, - ответила она.

   Мария-Луиза  переговорила  с  Карлосом,  потом  Мануэль  переговорил  с

Мигелем,  потом  Мигель  -  с  аббатом  и,  наконец,   аббат   с   Великим

инквизитором.

   Последний разговор велся на латинском языке. Аббат начал  с  того,  что

говорит он не как скромный слуга святейшей инквизиции с ее главой,  а  как

частное лицо; впрочем, в исходе беседы и в ее последствиях  заинтересованы

и дон Мануэль и сам католический король.  Лоренсана  сказал,  что  это  не

мешает знать.  Кстати,  не  потрудится  ли  дон  Дьего  тоже,  разумеется,

неофициально, сообщить своему дону  Мануэлю,  а  тот  пусть  передаст  его

бурбонскому величеству, что  улики  против  бывшего  Великого  инквизитора

Сьерры, к несчастью, множатся, и ему неизбежно будет вынесен обвинительный

приговор.

   - Ты, брат мой, ведь так хорошо его знаешь - тебя это не может удивить,

- добавил Лоренсана.

   - Я знаю его и знаю тебя, отец мой, вот почему это меня не удивляет,  -

ответил аббат.

   - А ты еще продолжаешь ту работу, которую он  возложил  на  тебя,  брат

мой? - спросил Великий инквизитор.

   Разум дона Дьего требовал, чтобы он сказал "нет",  но  бунтарская  душа

его воспротивилась этому.

   -  Мне  никто  не  велел  прервать  эту  работу,  -   ответил   он   на

безукоризненной латыни и продолжал: - По воле всемогущего месяц  прибывает

и убывает. Воля всемогущего внушает святейшей инквизиции то  кротость,  то

суровость. А посему я смиренно уповаю, что труд мой еще пригодится.

   - Боюсь, брат мой, что в надежде ты тверже,  чем  в  истинной  вере,  -

ответил Лоренсана и продолжал повелительно. -  Скажи,  однако,  с  чем  ты

послан?

   - Князь  мира  желал  бы,  отец  мой,  обратить  твое  внимание  на  то

обстоятельство, что осужденный еретик  Пабло  Олавиде  немощен  плотью,  -

ответил аббат. - Если же с ним что-нибудь случится, пока он находится  под

опекой  святейшей  инквизиции,  тогда  вся  Европа  вознегодует  на   наше

государство и на католического монарха. Опасаясь этого, Князь мира  просит

тебя, reverendissime [досточтимейший (лат.)],  поручить  здоровье  еретика

особым заботам.

   - Тебе, брат мой, ведомо, что исчисляет дни,  отпущенные  человеку,  не

святейшая инквизиция, а пресвятая троица, - возразил Великий инквизитор.

   - Воистину так, отец мой, - ответил дон  Дьего,  -  но  если  пресвятой

троицей еретику отпущен столь короткий срок, что  он  истечет,  пока  оный

еретик   находится   еще   под   опекой   святейшей   инквизиции,   тогда,

reverendissime, католический  король  усмотрит  в  этом  знак  неодобрения

всевышнего. И его величество почтет необходимым  обратиться  к  святейшему

отцу с предложением сменить лиц, главенствующих в святейшей инквизиции.

   Лоренсана молчал с полминуты.

   - Чего же дон Мануэль требует от святейшей инквизиции? - грубо  спросил

он наконец.

   И аббат с подчеркнутой учтивостью ответил:

   - Ни Князь мира, ни католический  монарх  не  помышляют  вмешиваться  в

промысел царя царей, чье правосудие ты, отец  мой,  вершишь  на  испанской

земле. Однако оба светских властителя просят тебя принять  в  соображение,

что  тело  еретика  по  слабости  своей  нуждается  в  целительных  водах.

Благоволи же, отец мой, обдумать, нет ли возможности  послать  еретика  на

воды. Князю мира желательно было бы не позднее трех дней узнать, к  какому

решению ты пришел.

   - Благодарю тебя, что ты осведомил меня, брат мор, - оказал  Лоренсана,

- ни тебе, ни твоему господину я не забуду вашего обо мне попечения.

   В течение всего разговора аббат с удовольствием отмечал  разницу  между

своим изысканнейшим латинским красноречием и вульгарной  латынью  Великого

инквизитора.

   Лоренсана по-деловому кратко осведомил первого министра, что  святейшая

инквизиция намерена послать кающегося грешника Пабло Олавиде в Кальдас  де

Монтбуи,  где  теплые  купанья  будут  способствовать  восстановлению  его

расшатанного здоровья.

   - Ну-с, сеньоры! Удовлетворены вы наконец? - гордо спросил дон  Мануэль

своих друзей Мигеля и Дьего.

   - Как вы себе представляете дальнейшее? - в свою очередь спросил аббат.

   Дон Мануэль ухмыльнулся дружелюбно и лукаво.

   - Дальнейшее я думаю возложить на вас, милейший,  -  ответил  он.  -  В

связи с  переговорами  о  союзе  я  давно  намеревался  отрядить  в  Париж

чрезвычайного посла с секретным поручением. Прошу вас,  дон  Дьего,  взять

эту миссию на себя. Вы будете снабжены  полномочиями,  предоставляющими  в

ваше распоряжение любого из подданных короля. Вы не откажетесь сделать  по

дороге небольшой крюк и навестить на водах вашего друга Олавиде.  Надеюсь,

вы без  труда  уговорите  его  совершить  дальнюю  прогулку.  Если  ж  он,

заблудившись, невзначай попадет на французскую землю - это уж дело его.

   Обычно у аббата на все был готов меткий ответ, но тут он побледнел и не

сказал ни слова. Ему страстно хотелось принять предложение  дона  Мануэля,

своими  собственными  руками  отнять  Олавиде  у  Великого  инквизитора  и

переправить через Пиренеи. Но тогда ему  и  самому  придется  остаться  во

Франции - и не на время, а навсегда.

   Если, совершив такой чудовищный проступок,  как  похищение  осужденного

еретика, он осмелится возвратиться в Испанию, ни один человек и  даже  сам

король не в силах будет защитить его, он попадет в лапы Лоренсаны, и тот -

недаром он прочел в глазах Великого инквизитора ярую  ненависть  -  пошлет

его на костер под фанатическое ликование всей страны.

   - Весьма признателен вам, дон Мануэль, - сказал он, -  прошу  дать  мне

один день  на  размышление.  Мне  нужно  решить,  гожусь  ли  я  на  такое

предприятие.

   Он рассказал обо всем Лусии. Объяснил ей, что личные симпатии и взгляды

повелевают ему  принять  поручение,  но  он  не  может  решиться  навсегда

добровольно расстаться с Испанией и с ней. Лусия казалась задумчивее,  чем

обычно.

   - Ведь в свое время Олавиде создал в Париже новую Испанию, -  принялась

она уговаривать его, - вы сами мне рассказывали.  Неужели  вам  вдвоем  не

удастся сделать то же самое!

   Он молчал, и она заговорила вновь:

   - Я была хорошо знакома с мадам Тальен, когда  она  еще  жила  здесь  и

прозывалась Тересой Кабаррус. Смею сказать, мы даже  с  ней  дружили.  Мне

очень хочется повидать ее. По слухам, она пользуется  в  Париже  влиянием.

Как, по-вашему, дон Дьего, не могла бы я в  Париже  принести  пользу  делу

Испании?

   Дон Дьего, мудрый политик, мягкий и остроумный  циник,  покраснел,  как

юноша, которому его сверстница впервые сказала "да".

   - Вы хотите?.. Вы согласны?.. - вот все, что он мог произнести.

   А Лусия деловито спросила:

   - Сколько времени понадобится, чтобы добраться до первого  французского

селения?

   Аббат быстро прикинул.

   - Две недели, - ответил он. - Да, через две недели мы будем в Сербере.

   - Если я надумаю ехать, мне нужно время на приготовление, -  соображала

она. - Прибавьте, пожалуйста, неделю на остановку в  Сербере,  прежде  чем

трогаться дальше в Париж, - сказала она и посмотрела на него.

   Куда девался солидный мужчина, изысканный скептик, - от  счастья  аббат

только сопел, как мальчишка.

 

   "Если б это совершилось, -

   Молвил он, - и там, в Сербере,

   На земле французской, в полной

   Безопасности я мог бы

   Видеть вас, донья Лусия,

   Справа от меня, а слева -

   Дона Пабло Олавиде,

   Уж тогда на самом деле

   Вновь бы я поверил в бога".

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея