ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

11 страница

   - Вершиной, - поправил Бермудес.

   - Согласен, вершиной, - не стал спорить Агустин. - И все же я могу себе

представить, - продолжал он с коварной любезностью, - что  и  красками,  к

которым  вы  относитесь  так  пренебрежительно,  можно  достигнуть   новых

поразительных эффектов. Вершины.

   Большими шагами подошел он к портрету и сильным движением высоко поднял

серовато-коричневый холст, прислоненный к стене.

   - Я догадываюсь, что вы имеете в виду, дон Агустин, -  улыбаясь  сказал

дон Мигель. - Мы оба, донья  Лусия  и  я,  с  нетерпением  ждем  портрета,

который так долго... - он не докончил: с мольберта  смотрела  нарисованная

мерцающая донья Лусия.

   Он стоял и молчал. Историк искусства, привыкший подходить к картинам  с

меркой хорошо продуманных теорий, забыл свои принципы. Женщина на  картине

была та Лусия, которую он знал, и одновременно волнующе другая. И опять же

против своих  правил  он  посмотрел  на  живую  Лусию,  с  трудом  скрывая

смущение.

   Много лет назад, когда он женился на Лусии, она была _маха_, девушка из

народа, горячая и импульсивная, и его внезапное решение  жениться  на  ней

было смелым и рискованным шагом. Но инстинкт, опыт  и  изучение  античного

мира подсказали ему, что тот, кто медлит, часто уходит с пустыми руками  и

что боги только раз в жизни посылают смертному  счастливый  случай.  И  он

никогда не раскаивался в своем необдуманном поступке. Он до сих пор  любил

и желал свою красавицу жену так же, как в первый день;  за  это  время  из

весьма сомнительной уличной девчонки она превратилась  в  представительную

сеньору Бермудес, и  все  завидовали  ему.  С  полотна  на  него  смотрела

обаятельная  и  представительная  светская  дама,  от   которой   исходило

неуловимое серебристое мерцание, и дон Мигель вдруг понял: Лусия, которую,

как ему думалось, он изучил за эти годы в совершенстве, и сейчас еще  была

такой же волнующей незнакомкой, такой же неожиданной и опасной, как в  тот

первый день, и сейчас еще это была маха. Гойя с радостным  удовлетворением

отметил растерянность на лице друга, обычно  прекрасно  владевшего  собой.

Да, мой милый Мигель, методы твоего мосье Давида прекрасны: ясный  рисунок

- вещь хорошая, и то, что ясно, можно им ясно передать. Но  то-то  и  оно,

что жизнь и люди вовсе не ясны. Злое,  опасное,  колдовское,  затаенное  -

этого твоими средствами не передашь, этому у почтенных мастеров древности,

сколько на них ни гляди, не научишься. Тут ни  твой  Винкельман,  ни  твой

Менгс не помогут, да и ты сам тоже.

   Франсиско, в свою очередь, поглядел  сперва  на  женщину  на  портрете,

потом на живую. Она  тоже  в  глубоком  молчании  смотрела  на  холст.  Не

отрывала узких раскосых глаз под высокими  учтиво  надменными  бровями  от

серебристого света, мерцавшего вокруг нее на  портрете.  С  ее  капризного

лица чуть-чуть сдвинулась маска светской дамы: большой рот приоткрылся, на

губах заиграла улыбка, но не тонкая и насмешливая,  как  обычно,  а  более

затаенная, более опасная, правда и более  вульгарная,  более  порочная.  И

вдруг Франсиско Гойя вспомнил  эпизод,  который  забыл  и  долго  искал  в

памяти. Много лет назад, когда он гулял как-то на Прадо с  дамой,  к  нему

подошла     _авельянера_,     торговка     миндалем,     подросток     лет

четырнадцати-пятнадцати, не больше. Он хотел угостить свою даму  миндалем,

девочка слишком дорого запросила, он стал торговаться, и  продавщица,  как

истая маха, вылила на него целый ушат  ругательств  и  насмешек:  "За  два

реала? Сейчас сбегаю, спрошу хозяина. А вы постойте здесь, мой  красавчик,

подождите, не пройдет и полгодика, как вернусь с ответом!" И она принялась

созывать других озорниц. "Сюда, сюда!  Полюбуйтесь-ка  на  господина,  что

швыряет деньгами. Сегодня он расщедрился. Не пожалел два реала  для  своей

дамы". Пристыженный и злой бросил он  дерзкой  девчонке  ее  пять  реалов.

Теперь он торжествовал: он внес в свою Лусию что-то из того давно ушедшего

времени, что-то от тогдашней вульгарной и озорной Лусии с  ее  рискованным

вкусом  к  дерзким  ответам  и  грубым  шуткам.  И  он  торжествовал,  что

написанный им портрет заставил ее слегка приподнять маску светской дамы.

   И дон Агустин теперь, когда Лусия стояла перед портретом,  тоже  видел,

как прелесть живой женщины  усиливала  прелесть  портрета,  а  великолепие

портрета - великолепие живой женщины, и сердце его сжималось от желания  и

наслаждения.

   Все по-прежнему молчали. Наконец Лусия разжала губы.

   - Я и не знала, - сказала она своим чуть тягучим голосом,  обращаясь  к

дону Франсиско, - что к тому же я еще и порочна.

   Но на этот  раз  шутливый  тон  и  улыбка  были  не  маской,  а  скорее

откровенным  признанием.  Она  бросает   ему,   Франсиско,   вызов,   она,

несомненно, хочет тут же, в присутствии своего мужа, а его друга, начать с

ним, Гойей, опасную игру. Однако он удовольствовался учтивым ответом.

   - Я рад, что портрет вам нравится, донья Лусия.

   Их слова  вывели  Агустина  из  экстаза  и  вернули  к  задуманному  им

посрамлению дона Мигеля.

   - Любопытно бы знать, - сказал он своим хриплым голосом, -  ваш  супруг

тоже доволен портретом?

   После первых минут изумления дон  Мигель  постарался  подавить  слишком

интимные переживания, но теоретик искусства был потрясен в нем не  меньше,

чем муж доньи Лусии. Он не мог  отрицать:  это  абсолютно  противное  всем

канонам произведение волновало, нравилось. Оно было прекрасно.

   - Все здесь не по правилам, - сказал он наконец, - но должен признаться

- это великолепно.

   - Чистосердечное признание, - заметил  Агустин,  и  на  его  костлявом,

худом лице появилась улыбка.

   Но честный Мигель пошел еще дальше:

   - Я же видел тебя, Лусия, - сказал он, - в этом самом желтом платье  на

балу у дона Мануэля, в сиянии свечей ты была поразительно  хороша.  Но  на

портрете ты еще лучше. И притом он не отступил от  правды.  Дьявол,  а  не

человек! Как ты это сделал, Франсиско?

   - Я вам скажу как, дон Мигель, - сухо заявил  Агустин.  -  Не  в  одной

правде сила.

   Но колкости Агустина не могли вывести из себя дона Мигеля;  сомнения  и

раздумье, которые вызвал  в  нем  портрет,  уже  не  мучили  его.  Он  был

страстным коллекционером подлинных произведений искусства,  и  сердце  его

радовалось, что ему задешево, собственно задаром, достанется  эта  хоть  и

противная канонам,  но  волнующая  картина,  которая,  несомненно,  займет

должное место в истории искусства.

   Дон Мигель вел все важнейшие дела дона Мануэля, времени у него  было  в

обрез. Все же он не уходил из мастерской друга. Он сидел, положив ногу  на

ногу, и машинально перебирал гравюры Давида.

   - Любопытно, - сказал он, - захочешь ли ты, Франсиско,  применить  свой

новый метод, когда будешь писать портрет герцога. - И так как Гойя  поднял

на него глаза, он продолжал так, словно это само собой разумелось: -  Ведь

теперь, когда дон  Мануэль  стал  во  главе  правительства,  мы,  конечно,

попросим тебя написать с него еще два портрета, никак не меньше, и,  кроме

того, нам понадобится ряд копий для министерств и общественных учреждений.

   Гойя был рад. Его друг Мигель не хочет получать подарки: он  ничего  не

заплатит за портрет Лусии, но зато устроит ему почетный и выгодный  заказ.

Падение Тулона и в самом деле не прошло для Гойи бесследно: оно  возлагает

на него заботы о Пепе, но оно же доставляет ему и прибыльный заказ.  Между

тем дон Мигель продолжал все в том же  тоне  ни  к  чему  не  обязывающего

разговора:

   - Если ты  согласен,  я  уже  на  днях  устрою  тебе  более  или  менее

длительный сеанс во время утреннего туалета.

   - Очень любезно, - поблагодарил его Франсиско.

   Но сеньор Бермудес еще не кончил.

   - Теперь, когда дон Мануэль получил власть, - все так же легко,  словно

болтая о пустяках, сказал он, - многое изменится; нам придется  свыкнуться

с мыслью, что Французскую республику со счетов не сбросишь.

   Агустин взглянул на него.

   - Я вас правильно понял? - быстро спросил он. - Дон Мануэль вернется во

внутренней политике к прежнему курсу?  Он  собирается  отменить  некоторые

меры против либералов?

   - Вот именно, - ответил Бермудес и, все  еще  перебирая  гравюры  и  не

глядя на Франсиско, опять обратился к нему: - Между прочим, ты мог бы  нам

помочь, Франсиско. Ты знаешь, как дон Мануэль  любит  твое  общество.  Что

если бы ты, пока он  будет  позировать,  попробовал  подсказать  ему  один

политический шаг. - И уж совсем легким тоном светской болтовни закончил: -

Я думаю, сейчас как раз время вернуть дона Гаспара.

   Обычно спокойный Агустин вскочил в возбуждении. Гойя громко сопел своим

приплюснутым носом, лицо его выражало досаду.

   Разговор шел о доне Гаспаре Мельчоре де  Ховельяносе,  самом  уважаемом

либеральном деятеле и писателе Испании, прозванном "испанским  Вольтером".

В бытность свою министром при прошлом  короле  он  провел  много  полезных

реформ. Но Карлосу IV и  дону  Мануэлю  придирчивый,  неугомонный  министр

скоро  стал  неугоден:  он  не  раз  вовлекал  правительство  в  ссоры   с

инквизицией и  реакционно  настроенной  знатью,  и  Французская  революция

явилась желанным предлогом, чтобы отстранить вождя либералов и  бунтовщика

- его выслали на родину, в далекие горы, и запретили печатать  свои  новые

произведения. Просить дона  Мануэля  за  такого  человека  было  не  очень

приятной задачей.

   Франсиско молчал, Агустин в волнении большими шагами ходил  из  угла  в

угол. Донья Лусия, играя веером, с любопытством глядела своими загадочными

глазами в недовольное лицо Гойи.

   - Зачем это я понадобился тебе  для  такого  дела?  -  спросил  наконец

Франсиско. - Почему ты сам не попросишь за Ховельяноса?

   - С той самой минуты, как герцог  Алькудиа  взял  в  свои  руки  бразды

правления, - с ласковой небрежностью ответил дон Мигель, - я твердо  решил

требовать реабилитации моих либеральных учителей и друзей. Но дон Мануэль,

как и все прочие, отлично знает, сколь многим я обязан  дону  Гаспару:  он

руководил мною и  как  политик,  и  как  философ.  А  ты,  Франсиско,  вне

подозрений, тебя знают за человека, равнодушного  к  политике,  и  уж,  во

всяком случае, не считают приверженцем дона  Гаспара,  хотя,  насколько  я

припоминаю, он и тебе кое в чем помог. Важно, чтобы ты первый замолвил  за

него слово. А затем поведу атаку я, когда же Ховельянос опять будет здесь,

я добьюсь реабилитации графа Кабарруса и остальных.

   Франсиско с досадой взъерошил густые волосы. Намек на услуги, оказанные

ему Ховельяносом,  рассердил  его.  Действительно,  когда  он,  никому  не

известный художник, без  гроша  в  кармане  пришел  в  Мадрид,  Ховельянос

заказал ему большой портрет и рекомендовал его  влиятельным  лицам.  Но  в

глубине души этот неподкупно строгий человек был ему  чужд,  он  испытывал

перед ним то же холодное удивление, что и перед художником  Давидом;  Гойя

понимал, что беспечному дону Мануэлю мрачный Ховельянос,  вечно  торчавший

перед ним живым укором, казался несносным.  И  вот  теперь  добродетельный

Мигель требует, чтобы он, Франсиско, проявлял великодушие и благодарность.

"За добрые дела на том свете бог воздаст, - вспомнил Гойя, - а за  злые  -

на этом расплата".

   - Как раз сейчас, когда Мануэль на пути к заключению мира  с  Францией,

можно надеяться на успех ходатайства, - продолжал убеждать его дон Мигель.

   Вероятно, Мигель был прав. И все же его просьба звучала приказанием,  и

лицо Гойи, не умевшего лгать, выражало недовольство. Медленно создавал  он

себе положение,  завоевывал  его  работой,  упорством,  предусмотрительной

осторожностью.  А  теперь  от  него   требуют,   чтобы   он   вмешался   в

государственные дела и поставил под угрозу все, чего достиг.

   - В конце концов, политик-то ты, - сказал он. - Я - художник.

   - Но пойми же, Франсиско, - снова принялся терпеливо разъяснять  сеньор

Бермудес, - в данном случае ты лучший ходатай именно  потому,  что  ты  не

политик!

   Донья Лусия все еще упорно смотрела  на  Франсиско.  Веер  она  держала

теперь почти закрытым, повернутым к груди. На языке,  которым  изъясняются

махи, это обозначало презрительный отказ, и улыбка, игравшая на ее  тонких

губах, стала затаеннее. Агустин тоже не сводил глаз с Гойи, он смотрел  на

него с напряженным ожиданием, даже с насмешкой, и Гойя  знал,  что  верный

друг порицает его за колебание. Неблагородно это со стороны Мигеля - зачем

он делает ему такое неприятное предложение в  присутствии  доньи  Лусии  и

дона Агустина.

 

   "Ладно, - молвил он с досадой, -

   Я возьмусь за это дело.

   Да сопутствует мне в этом

   Наша дева пресвятая,

   Чтобы вдруг не вышло худо".

   И, крестясь, на богоматерь

   Посмотрел он.

 

   Но Лусия

   Мужу весело сказала:

   "Вот каков твой друг Франсиско!

   Я не знала, что так смел он,

   Бескорыстно благодарен,

   Словом, истинный идальго".

   Гойя взгляд метнул свирепый...

 

   А когда ушли те двое,

   Унося портрет Лусии,

   В злобе кинулся Франсиско

   На Эстеве: "Вот сидишь ты

   И смеешься, нищий дурень!

   О, тебе легко, должно быть,

   С добродетелью твоею:

   В нищете чего терять-то?"

   И, припомнив поговорку,

   Гойя буркнул: "Ах, повсюду

   Те же самые печали:

   Долг, семья, заботы, нечисть".

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея