ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 15

После  того  как   двор   перекочевал   в   летнюю   резиденцию   возле

Сан-Ильдефонсо, донья Хосефа Тудо стала тяготиться мадридской  жарой.  Дон

Мануэль, не долго думая, пригласил ее в Сан-Ильдефонсо.

   Она жила в самом  городке,  в  Посольской  гостинице,  приятно  коротая

скучные жаркие дни со своей  дуэньей  Кончитой:  играла  с  ней  в  карты,

училась французскому языку, бренчала на гитаре. Дон  Мануэль  добился  для

нее на определенные  часы  доступа  в  дворцовые  сады.  Тут  она  подолгу

просиживала перед каким-нибудь из знаменитых  каскадов,  перед  источником

Фамы, или  водоемом  Дианы,  или  перед  фонтаном  Ветров,  слушала  плеск

водометов, мурлыкала себе под нос  свои  романсы,  лениво,  с  благодушной

грустью вспоминая молодого супруга, погибшего в  океане,  а  то  и  своего

милого художника Франсиско.

   Вместе с доном Мануэлем она совершала  прогулки  в  поросшие  чудесными

лесами горы, которыми был окружен замок: дороги содержались  в  образцовом

порядке для королевской охоты.  Они  скакали  по  Лосойской  долине  и  по

Вальсаинским лесам: верховой езде Пепа обучилась еще в Мадриде.

   Иногда Мануэль заговаривал о Гойе, о его пребывании в летней резиденции

герцогов Альба и весьма цинично прохаживался насчет любовного  союза  быка

Франсиско  с  хрупкой,  грациозной  доньей  Каэтаной.   Пепа   слушала   с

равнодушной миной, но очень внимательно,  и  не  отвечала  ни  слова.  Дон

Мануэль частенько возвращался к обитателям Пьедраиты. Он злорадствовал  по

поводу того, что надменный герцог, не  пожелавший  быть  с  ним  на  "ты",

теперь, на посмешище всем, включил Франсиско в свой домашний круг.  А  что

художник, всецело поглощенный своей страстью,  перестал  увиваться  вокруг

Пепы, тоже было ему на руку.

   Впрочем, он не понимал, как мужчина, пользовавшийся расположением Пепы,

мог променять ее на какую-то Каэтану. Ему самому эта строптивая, манерная,

изломанная кукла была просто  противна.  Как-то  раз  во  время  утреннего

туалета королевы он по-приятельски игриво  спросил  герцогиню  -  об  этом

случае он Пепе не рассказал: - А как поживает наш друг Франсиско? - И  она

с таким же точно невозмутимо-приветливым видом пропустила  мимо  ушей  его

вопрос, как в свое время герцог - его обращение на "ты".

   Однажды во время верховой прогулки к развалинам старинного  охотничьего

домика Вальсаин он снова принялся зубоскалить по поводу того,  что  Франчо

все еще торчит в Пьедраите и никак не оторвется от своей Альбы. Пепа и  на

этот раз промолчала. Но позднее она сама вернулась к его словам. Они сошли

с лошадей и,  расположившись  на  земле,  подкреплялись  легкой  закуской,

которую приготовил для них слуга.

   - Собственно, Гойе следовало бы написать меня верхом, - ни с того ни  с

сего сказала Пепа.

   Дон Мануэль как раз  подносил  ко  рту  кусочек  заячьего  паштета.  Он

опустил руку. Конечно, Пепа не бог весть какая наездница, но на лошади вид

у нее великолепный, против этого не поспоришь,  и  ей,  понятно,  хочется,

чтобы ее написали в костюме  амазонки.  Однако  же  до  недавнего  времени

верховая езда была привилегией грандов; правда, лицам, не принадлежащим  к

высшей знати, прямо не запрещалось позировать верхом,  но  таких  примеров

еще не бывало, это шло в разрез со всеми обычаями.  Что  скажет  королева,

что скажет  весь  свет,  если  первый  министр  велит  изобразить  молодую

вдовушку Тудо лихой наездницей?

   - Дон Франсиско  сейчас  гостит  в  Пьедраите,  у  герцогини  Альба,  -

попробовал он возразить.

   Пепа сделала удивленное лицо.

   - Надо полагать, дон Франсиско соблаговолит исполнить  ваше  желание  и

перенесет свой летний отдых из Пьедраиты в Сан-Ильдефонсо.

   - Vous avez toujours des idees surprenantes, ma sherie    вас  всегда

странные фантазии, дорогая (фр.)], - сказал дон Мануэль.

   - Alors, viendra-t-il? [Так он приедет?  (фр.)]  -  с  трудом  подбирая

французские слова, спросила она.

   - Naturellement, comme  vous  le  desirez  [непременно,  раз  вы  этого

желаете (фр.)], - ответил он.

   - Muchas gracias [большое спасибо (исп.)], - сказала Пепа.

   Чем дольше дон Мануэль  думал  над  ее  затеей,  тем  больше  испытывал

удовольствия, представляя себе, как  он  отнимет  художника  у  заносчивой

семейки Альба. Но, насколько он знал Франчо, тот был  способен  отказаться

под каким-нибудь предлогом; чтобы наверняка залучить его,  надо  запастись

более веским приглашением.

   Он сказал Марии-Луизе, что желал бы иметь ее  портрет  кисти  Гойи.  Не

худо бы воспользоваться для этого досугом, которого  у  них  так  много  в

Сан-Ильдефонсо; тогда и он закажет Гойе свой портрет для нее.  Марии-Луизе

улыбалась возможность нарушить пастушескую идиллию герцогини Альба. Что ж,

мысль неплохая, одобрила  она.  Мануэль  может  написать  Гойе,  чтобы  он

приезжал; у нее, пожалуй, найдется время позировать ему для портрета.

   Для пущей важности Князь мира отправил  свое  послание  в  Пьедраиту  с

нарочным.

   Франсиско мирно и радостно прожил там эти недели.  Правда,  присутствие

молчаливого, исполненного достоинства герцога вынуждало его  и  Каэтану  к

сдержанности. Впрочем, и дон Хосе и старая маркиза  смотрели  на  Каэтану,

как на милого, балованного ребенка, чьи причуды, даже  самые  рискованные,

они принимали с улыбкой, и теперь не  мешали  ей  быть  с  Гойей  наедине,

сколько им вздумается.

   Раза два-три в неделю герцог музицировал. Маркиза слушала с вниманием и

восхищением, но явно только из  любви  к  сыну.  Франсиско  же  и  Каэтана

понимали толк лишь в народных песнях и танцах - в тонадильях и сегидильях:

музыка герцога была для них чересчур изысканна. Ее умел ценить один доктор

Пераль.

   Дон Хосе попросил Франсиско написать  его  портрет.  Тот  согласился  и

начал писать сперва не без усилия, потом со все возрастающим интересом  и,

наконец,  с   увлечением.   Получился   портрет   утонченного,   несколько

меланхоличного вельможи с большими прекрасными  задумчивыми  глазами,  для

которого вполне естественно пристрастие к нотам и клавикордам.

   Гойя писал и маркизу, и во время работы над ее  портретом  ему  удалось

глубже проникнуть в ее душу. Конечно, она  была  настоящая  знатная  дама,

какой и показалась ему  с  первого  взгляда,  неизменно  жизнерадостная  и

снисходительная, но теперь он улавливал и налет грусти на  ее  прекрасном,

еще не старом лице. Она, без сомнения, понимала и оправдывала образ  жизни

своей невестки. Но  как  вдова  десятого  маркиза  де  Вильябранка,  донья

Мария-Антония  очень  дорожила  фамильной  честью,  и  в  ее  речах  порой

проскальзывало беспокойство, что увлечение Каэтаны может оказаться  глубже

и опаснее, чем дозволено; речи маркизы звучали для Гойи  предостережением,

и ее портрет подвигался не так быстро, как он ожидал.

   Но вот он был закончен, и Гойя нашел, что оживленное,  нежное  и  ясное

лицо маркизы, светло-голубые  ленты  ее  наряда  и  роза  в  руке  придают

портрету радостный характер.

   Однако сама она, постояв перед ним, сказала с улыбкой:

   - Вы уловили во мне тоску увядания. Я даже и не предполагала,  что  она

так явственно видна, - и поспешно прибавила: -  Однако  же  картина  вышла

чудесная, и если у вас найдется еще время  для  дамы  моего  возраста,  вы

непременно должны написать с меня второй портрет.

   Зато Каэтана постоянно  была  по-детски  весела.  Гойе  предоставили  в

единоличное пользование маленький флигель, так  называемое  Паласете,  или

Казино. Там Каэтана виделась с ним каждый день. Обычно она приходила перед

вечером, когда спадала жара; ее  сопровождала  дуэнья  Эуфемия,  чопорная,

одетая в черное, несмотря на летний зной; иногда  Каэтана  брала  с  собой

арапку Марию-Лус и пажа Хулио, и почти всегда за ней увязывались две, а то

и три  из  ее  любимиц  кошек.  Она  вела  себя  просто,  даже  ребячливо.

Случалось, она приносила гитару  и  настаивала,  чтобы  Франсиско  пел  те

тонадильи и сайнеты, которые они слышали вместе.

   Иногда она требовала, чтобы дуэнья рассказывала о ведьмах и  колдуньях.

Каэтана  находила,  что  у  Франсиско  есть  склонности  к  колдовству,  и

предлагала ему пройти выучку у одной знаменитой колдуньи.  Донья  Эуфемия,

наоборот, утверждала, что он не годится в колдуны, потому что ушные  мочки

у него недостаточно прилегающие. Людям с такими ушными мочками лучше и  не

пробовать заниматься чародейством; бывали случаи, когда ученики  во  время

превращения застревали из-за  оттопыренных  ушей  и  потом  погибали  злой

смертью.

   Каэтане  один  раз  являлась  умершая  камеристка  Бригада.   Покойница

предсказала ей, что ее связь с придворным  живописцем  продлится  долго  и

окончится лишь после многих недоразумений, после большой любви  и  немалых

обид.

   Уступая настояниям Каэтаны,  он  снова  пытался  писать  ее.  Писал  он

медленно, она потеряла терпение.

   - Что ж, я ведь не Быстрый Лука, - сердито сказал он.

   Этим именем называли Луку Джордано, который постоянно писал для Карлоса

II, работал быстро, получал много похвал и много денег.  Как  ни  старался

Франсиско, он и на этот раз не закончил ее портрета.

   - Ты сам виноват, не хочешь признать, что из всех мадридских  дам  я  -

единственная настоящая маха, - сказала она не совсем в шутку.

   Единственным огорчением в Пьедраите была для него неудача  с  портретом

Каэтаны. В остальном его пребывание складывалось светло и радостно.

   Это благодатное затишье нарушил нарочный в красных чулках,  доставивший

Гойе письмо от дона-Мануэля с приглашением в Сан-Ильдефонсо.

   Франсиско был польщен и растерян. Конечно, пребывание в горах Сеговии в

королевской  летней  резиденции  близ  Сан-Ильдефонсо,  испанские  монархи

посвящали  исключительно  покою  и  отдохновению,  делам   государственным

уделялось меньше внимания, сложный  церемониал  упрощался,  их  величества

принимали только грандов первого ранга и самых приближенных особ; получить

приглашение в Сан-Ильдефонсо, чтобы разделить досуг обитателей замка, было

великим  почетом.  Однако  Гойя  и  обрадовался   и   огорчился.   Недели,

проведенные в Пьедраите, были прекраснейшей порой его  жизни  -  ничто  не

могло сравняться с ними, да и что скажет Каэтана, если он решит уехать?

   Он показал  ей  послание.  В  свое  время  Каэтана  не  стала  сообщать

Франсиско о зловещей угрозе своего недруга королевы,  считая  это  слишком

большой для нее честью. Она и теперь сдержалась и промолчала.

   - Вы должны облечь свой отказ в самую учтивую  и  осторожную  форму,  -

спокойно сказала она. - Итальянка, верно, воображает, что придумала  очень

умный и тонкий способ испортить нам с вами лето. Она позеленеет от злости,

когда вы отклоните приглашение.

   Гойя посмотрел на нее  в  полной  растерянности.  Ему  и  в  голову  не

приходило, что главную роль в приглашении могло играть не его искусство, а

желание доньи Марии-Луизы насолить своему недругу Каэтане. И теперь у него

отдаленно забрезжила догадка, что тут дело не обошлось и без Пепы.

   Тем временем Каэтана небрежно, играючи, разорвала письмо  дона  Мануэля

своими  нежными,  заостренными  и  все  же  пухлыми  детскими  пальчиками.

Франсиско следил за ней, не сознавая, что она делает, но глаз его с  такой

точностью схватывал все ее движения, что они навсегда запомнились ему.

   - Я придворный живописец, а дон Мануэль ссылается на королеву, -  робко

заметил он.

   - Насколько я вижу, это написано  не  от  имени  королевы,  -  ответила

герцогиня Альба. И негромко, но с металлическими нотками в своем по-детски

звонком голосе добавила: - Неужели вы должны  плясать  под  дудку  Мануэля

Годоя?

   Гойя кипел от бессильной ярости. Каэтана забывает, что он  все  еще  не

первый  королевский  живописец.  Что  он  зависит  от  благоволения  доньи

Марии-Луизы. А с другой стороны, она-то ведь только ради него сидит в этой

тоскливой Пьедраите, и ее глубоко оскорбит его отъезд.

   - Пожалуй, я могу отложить поездку дня на два, на три, а то  и  на  все

пять дней, - беспомощно ответил он, - имею же я право сказать, что  должен

закончить работу над портретом.

   - Вы очень любезны, дон Франсиско, - сказала Каэтана с той  устрашающей

учтивостью, с какой только она  умела  говорить.  -  Пожалуйста,  сообщите

мажордому, когда вам подать карету!

   Но в нем теперь ожила вся мука  той  ночи,  когда  он  из-за  нее  ждал

сообщения о смертельной болезни своей дочурки Элены.

   - Поймите же, наконец, что я не гранд, - выкрикнул он,  -  я  художник,

самый обыкновенный художник, я в  полной  зависимости  от  милостей  доньи

Марии-Луизы, - и закончил, прямо и сурово глядя на нее,  -  а  также  дона

Мануэля.

   Она ничего не ответила, но сильнее всяких слов уязвило  его  невыразимо

высокомерное презрение, написанное на ее лице.

   - Тебе нет дела до моих успехов, - вскипел он,  -  нет  дела  до  моего

искусства. Для тебя важнее всего твое удовольствие.

   Она вышла не спеша, мелкими, твердыми, легкими шагами. Гойя простился с

маркизой и с доном Хосе.

 

   И, себя превозмогая,

   К Каэтане он явился.

   Но дуэнья очень сухо

   Заявила: "Герцогиня,

   К сожаленью, нездорова".

   "А когда ж ее увидеть

   Я могу?" - спросил Франсиско.

   "Госпожа не принимает

   Ни сегодня и ни завтра", -

   Крайне вежливо сказала

   Донья Эуфемия.

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея