ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 17

   В Сан-Ильдефонсо Гойя был принят весьма учтиво. Квартиру ему отвели  не

в гостинице, а  в  самом  дворце.  Его  ждали  книги,  лакомства  и  вина,

приготовленные с явным знанием его вкуса.

   Один  из  лакеев  в  красных  чулках  был  всецело  предоставлен   ему.

Апартаменты его состояли из трех комнат  -  одну  из  них  он  должен  был

превратить в мастерскую.

   Ему передали просьбу Мануэля прийти к шести  часам  в  манеж  -  место,

необычное для встреч в вечернее время. Быть может, Мануэль или сама  донья

Мария-Луиза хотят опять позировать верхом?

   В манеже он застал Мануэля и Пепу, которая радостно приветствовала его.

   - Какое счастье, что дон Мануэль надумал пригласить вас, - сказала она.

- Мы отлично провели время в здешних чудесных горах. Надеюсь, вы  тоже  не

скучали, Франсиско?

   Рядом  стоял  Мануэль  в  костюме  для  верховой   езды   и   ухмылялся

самодовольной, собственнической улыбкой.

   Значит, Каэтана была права. С ним сыграли  наглую,  глупую  шутку.  Эти

двое, верно, и сами не понимали,  какое  зло  причинили  ему  -  ведь  они

разбили величайшее счастье его жизни.  А  может  быть,  им  только  это  и

требовалось? Смешно и обидно думать, что прихоть какой-то дряни, отставной

потаскушки Пепы, загубила все очарование подаренного ему судьбой лета.

   - У меня на вас большие виды. Прежде всего я  хотел  бы  иметь  портрет

сеньоры Тудо верхом на лошади. Ведь, правда, ей удивительно идет амазонка?

- сказал Князь мира, отвесив непринужденный поклон в сторону Пепы. А конюх

уже кинулся за оседланной заранее лошадью.  Гойе  очень  хотелось  влепить

Пепе увесистую пощечину, как сделал бы настоящий махо. Но он  уже  не  был

махо, его  испортили  удача  и  придворная  жизнь.  Раз  его  вытребовали,

рассудил он, незачем все губить в порыве раздражения. Ну, конечно, он и не

подумает писать эту хрюшку верхом на коне.  "Орел  парит  в  небе,  свинья

копается  в  навозе".  Какая  неслыханная   наглость   со   стороны   этой

расфуфыренной твари взгромоздиться на коня и требовать, чтобы ее писали  в

виде грандессы! Да еще кто - он, Гойя!

   - К сожалению, эта задача выше моих сил, дон Мануэль, - вежливо  сказал

он. - Мне не дано живописать красоту. Если я попытаюсь изобразить  сеньору

Тудо на коне, боюсь, что картина получится много ниже вашего, дон Мануэль,

представления об оригинале.

   По белому равнодушному лицу Пепы пробежала судорога.

   - Я так и думала, что ты испортишь  мне  все  удовольствие,  Франчо,  -

сказала она. - Вечно ты все изгадишь. - Она нахмурила свой низкий  широкий

лоб. - Дон Мануэль, пожалуйста, обратитесь к Маэлье или Карнисеро.

   Мануэль понял, что затея представляется художнику чересчур рискованной.

В сущности, он и сам рад был увильнуть от этого опасного предприятия.

   - Не будем решать сгоряча, сеньора, - постарался  он  ее  успокоить.  -

Если сам Гойя не берется писать вас верхом, то неужели какой-нибудь Маэлья

или Карнисеро окажется на высоте подобной задачи?

   С Пико де Пеньялара веял приятный  легкий  ветерок,  но  в  благодатном

свежем воздухе чувствовалась гроза.

   - Пожалуй, мне лучше удалиться, - сказал Франсиско.

   - Вздор, Франчо, - возразил Мануэль. -  Я  освободился  на  сегодняшний

вечер. Пепа образумится, и вы непременно откушаете с нами.

   Пепа сидела за столом, бесстрастная, молчаливая  и  красивая.  Гойя  не

прочь был провести с ней ночь. Это было бы местью и Каэтане, и Мануэлю,  и

самой Пепе. Но ему не хотелось показывать ей, что она  по-прежнему  влечет

его. Он тоже говорил мало.

   Зато Мануэль был натужно весел.

   - Я знаю, как вы должны написать Пепу, - придумал он,  -  с  гитарой  в

руках.

   Это показалось Франсиско неплохой идеей. Орел в небе, свинья в  навозе,

тупая Пепа с гитарой в руках.

   Гойя охотно принялся за работу.  Пепа  была  благодарной  моделью.  Она

сидела в ленивой позе, будившей вожделение, и смотрела ему  прямо  в  лицо

бесстыдным взглядом. Он  страстно  желал  ее.  Он  знал,  что  она  сперва

поиздевается над ним, но  тем  покорнее  будет  потом.  Но  он  был  полон

Каэтаной. "Не поддамся!", - думал он. И только вложил в портрет  все  свое

вожделение. Работал он быстро; при желании он мог бы угнаться  за  Быстрым

Лукой. "Дама с гитарой" была закончена в три сеанса.

   - Это у тебя удачно получилось, Франчо, -  с  удовлетворением  заметила

Пепа.

   Дон Мануэль был в восторге.

   Королева  пригласила  Франсиско  к  себе.  Значит,  верно,  что  и  она

участвовала в заговоре. С досадой в душе Франсиско отправился к ней...

   Она  приветливо  поздоровалась  с  художником,  и  в   нем   заговорило

благоразумие. В сущности, у него нет причин досадовать на королеву. Не ему

хотела она испортить лето и отравить радость, а только  своему  недругу  -

герцогине Альба, да и не удивительно, ведь та столько раз выводила  ее  из

себя. В глубине души Франсиско даже  льстило,  что  королева  и  герцогиня

ссорятся из-за него. Надо будет написать об этом другу Мартину в Сарагосу.

   Мария-Луиза  искренне   радовалась   присутствию   Гойи.   Она   ценила

разумность, независимость  и  вместе  с  тем  скромность  его  суждений  и

понимала его искусство. Кроме того, она злорадствовала, что Гойя находится

здесь, а  не  в  Пьедраите.  Не  то  чтобы  ей  хотелось  отбить  у  Альбы

обрюзгшего, стареющего Франсиско; уж если на то  пошло,  она  предпочитала

крепких молодцов, не слишком умных, зато умеющих щегольски носить  мундир.

Но эта особа стала слишком дерзка, надо ее время  от  времени  одергивать.

Потому-то Гойя и будет теперь писать ее, Марию-Луизу де Бурбон-и-Бурбон, а

не Каэтану де Альба.

   Воспоминание о герцогине навело ее на  удачную  мысль.  Она  предложила

Гойе писать ее в виде махи.

   Франсиско был неприятно поражен. То пиши Пепу амазонкой, а  королеву  -

махой. Про себя он не раз думал, что у нее есть что-то от махи  -  в  том,

как она пренебрегает этикетом,  как  презирает  сплетни,  а  главное  -  в

необузданной жажде  жизни.  Но  грандессам  разрешалось  наряжаться  махой

только для костюмированного бала, всем покажется по меньшей мере странным,

если донья Мария-Луиза будет позировать в таком виде. А  ему  не  миновать

новых осложнений с Каэтаной.

   Он осторожно попытался отговорить королеву. Она настаивала и пошла лишь

на одну уступку: согласилась,  чтобы  наряд  был  не  пестрый,  а  черный.

Впрочем, она, как всегда, оказалась удобной моделью и скорее помогала, чем

мешала художнику, то и дело повторяя ему:

   - Пишите меня такой, как я есть. Ничего не приукрашивайте. Я хочу  быть

такой, какая есть.

   И все-таки работа над портретом подвигалась туго. Не только потому, что

Мария-Луиза была требовательна к нему, а он - к себе,  а  потому  что  она

нервничала, должно быть, ревновала Мануэля, продолжавшего путаться  с  той

тварью, и часто отменяла сеансы.

   Когда Франсиско не работал, он слонялся по дворцу  и  парку,  скучал  и

злился. Насмешливо, критически, выпятив нижнюю губу, смотрел он на  фрески

Маэльи и Байеу. Смотрел на фонтаны с мифологическими фигурами, видел,  как

взлетают, спадают и играют водяные струи, а сквозь  них,  над  ними  видел

гигантский, ослепительно белый дворец, испанский  Версаль,  с  неимоверным

трудом воздвигнутый на такой высоте, замок, витающий в воздухе. Лучше  чем

кто-либо ощущал Гойя подчеркнутый контраст между  французской  вычурностью

строений и садов и дикой испанской природой. И лучше  понимал  Филиппа  V,

который построил этот дворец, не  щадя  денег  и  трудов,  а  чуть  забили

фонтаны, заявил, уже успев пресытиться своей прихотью: "Обошлись  мне  эти

фонтаны в пять миллионов, а забавляли меня пять минут".

   Гойя не в состоянии был проводить  время  с  придворными  кавалерами  и

дамами, а общество Мануэля и Пепы раздражало его. Но  когда  он  оставался

один посреди этого манерного,  кричащего,  ослепительного,  нарочитого  до

отвращения французского великолепия, тогда его одолевали мысли о  Каэтане,

как он ни старался прогнать  их.  Наперекор  здравому  смыслу,  он  считал

возможным, что Каэтана напишет ему, позовет его.  Неужто  между  ними  все

кончено? Она принадлежит ему, а он - ей.

   Он рвался прочь из Сан-Ильдефонсо,  надеясь,  что  дома,  в  мадридской

мастерской, ему станет легче. Однако работа  над  портретом  затягивалась.

Мария-Луиза нервничала не меньше, чем он, и все чаще отменяла  условленные

сеансы.

   Тут произошло событие, еще на несколько  недель  отсрочившее  окончание

портрета.

   В Парме умер один из малолетних родственников королевы, а  так  как  ей

важно было поднять значение и престиж великогерцогской семьи,  из  которой

она происходила, то по маленькому принцу  был  назначен  придворный  траур

сверх положенного по этикету, а значит, опять пришлось прервать работу.

   Гойя письменно просил разрешения возвратиться в Мадрид, ссылаясь на то,

что портрет почти готов, а  недостающие  детали  он  может  дописать  и  в

Мадриде. В ответ ему было сухо заявлено, что ее величеству  угодно,  чтобы

он заканчивал работу здесь. Дней через десять ее величество соизволит  еще

раз позировать ему, а траурную одежду он может выписать из Мадрида.

   Но ему забыли прислать из Мадрида черные чулки, и, когда его наконец-то

снова пригласили на сеанс, он явился в серых чулках.  Маркиз  де  ла  Вега

Инклан  дал  ему  понять,  что  явиться  в  таком  виде  к  ее  величеству

невозможно. Гойя в досаде вернулся  к  себе  в  апартаменты,  надел  белые

чулки, тушью намалевал на правом чулке человечка;  подозрительно  похожего

на гофмаршала, а на левом - физиономию другого царедворца, духовного брата

гофмаршала. С дерзким, угрюмым видом, никого не слушая, проник он прямо  к

Марии-Луизе. Он застал ее в обществе короля. Тот, ничего не поняв, спросил

его довольно сурово:

   - Что это за странные и неприличные фигурки у вас на чулках?

   - Траур, ваше величество, траур, - свирепо ответил Гойя.

   Мария-Луиза громко расхохоталась. Он  проработал  еще  неделю.  Наконец

портрет был готов. Гойя отошел от мольберта: "Королева донья Мария-Луиза в

виде махи в черном", - представил он свою королеву живой королеве.

   Вот она стоит в естественной и вместе с тем величественной позе, маха и

королева. Нос, похожий на клюв хищной птицы, глаза  смотрят  умным  алчным

взглядом, подбородок упрямый, губы над бриллиантовыми зубами крепко сжаты.

На покрытом румянами лице  лежит  печать  опыта,  алчности  и  жестокости.

Мантилья, ниспадающая с парика,  перекрещена  на  груди,  шея  в  глубоком

вырезе платья манит свежестью, руки мясистые, но  красивой  формы,  левая,

вся в кольцах, лениво опущена, правая маняще и выжидательно держит у груди

крошечный веер.

   Гойя постарался сказать своим портретом не слишком много и  не  слишком

мало. Его донья Мария-Луиза была  уродлива,  но  ой  сделал  это  уродство

живым,  искрящимся,  почти   привлекательным.   В   волосах   он   написал

синевато-красный бант, и рядом  с  этим  бантом  еще  горделивее  сверкало

черное кружево. Он надел на нее золотые туфли, блестевшие  из-под  черного

платья, и на все наложил мягкий отсвет тела.

   Королеве не к чему было придраться. В самой лестной форме высказала она

свое полное удовлетворение и предложила Гойе  тут  же,  в  Сан-Ильдефонсо,

собственноручно  снять   две   копии.   Он   отказался   почтительно,   но

бесповоротно. После того как он  вложил  в  картину  столько  напряженного

труда,  ему  невозможно  ее  копировать.  Он  поручит  эту  работу  своему

помощнику дону Агустину Эстеве, чье  умение  и  добросовестность  известны

донье Марии-Луизе.

   Наконец-то он мог вернуться в Мадрид. Однако и тут ему было  не  лучше,

чем в Сан-Ильдефонсо. Сотни раз он повторял себе, что умнее всего было  бы

написать Каэтане или попросту поехать в Пьедраиту. Но этого  не  позволяла

ему гордость.

 

   И за то себя он проклял,

   Что он был таким... На черта

   Он влюбился в Каэтану!

   Жертвы требует за жертвой

   Эта глупая, шальная

   Страсть. Немыслимой ценою

   Он расплачиваться должен!

   И всю ярость обратил он

   Против Альбы. Злые духи,

   Что его подстерегают

   Из-за всех углов и только

   Подходящей ждут минуты,

   Чтоб его сгубить, бесспорно,

   Сговорились с Каэтаной.

 

 

 

 
Благодарим:
мрамора и гранита - компания Мастер.
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея