ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 18

   К  концу  лета  семейство  Альба  возвратилось  в  Мадрид.  Каэтана  не

показывалась и не подавала о себе вестей. Не раз Гойе встречались кареты с

гербом герцогов Альба. Он заставлял себя не заглядывать внутрь. И  все  же

заглядывал. Дважды он увидел герцога, дважды - кого-то  чужого.  И  раз  -

старую маркизу.

   Потом принесли пригласительный билет, в котором  придворного  живописца

Гойя-и-Лусиентес  и  сеньору  донью  Хосефу  просили   присутствовать   на

музыкальном вечере у герцога: исполняться будет опера  сеньора  дона  Хосе

Гайдна "Жизнь на луне". Целый час Франсиско был полон твердой решимости не

ходить туда, в следующий час он так же твердо решил пойти. Хосефе же  и  в

голову не пришло, что можно отклонить приглашение.

   Как и в тот вечер, когда началось роковое увлечение Гойи, Каэтана долго

не показывалась. Франсиско должен был сперва выслушать всю  оперу  сеньора

Гайдна.  Он  сидел  рядом  с  Хосефой,  терзаясь  нетерпением,  страхом  и

надеждой, с тоской вспоминая такие  же  музыкальные  вечера  в  Пьедраите,

когда сидел рядом с Каэтаной.

   При этом сама опера была игрива и грациозна. В  ней  изображалось,  как

некий богач по имени Бонафеде,  отец  двух  хорошеньких  дочек,  одержимый

страстью к астрономии, попадает на удочку обманщика Эклетико,  убеждающего

его, будто он находится на  луне;  превратности  жизни  на  этом  небесном

светиле исторгают у него согласие на брак  дочек  с  такими  женихами,  за

которых он ни за что не выдал бы их на земле. Сам герцог  с  помощью  ныне

бежавшего аббата в свое  время  перевел  текст  оперы  с  итальянского  на

испанский язык; постановка была отличная, музыка не такая уж замысловатая,

как опасался Гойя, и при других условиях он  получил  бы  удовольствие  от

этого  прелестного  представления.  Теперь  же  он  мысленно  бранился   и

скрежетал зубами.

   Наконец опера кончилась, и мажордом пригласил перейти в главную залу.

   Как и тогда, донья Каэтана принимала гостей, сидя,  по  староиспанскому

обычаю, на возвышении. На этот раз высокий балдахин над  ней  был  увенчан

раскрашенной деревянной статуэткой пресвятой девы работы  Хуана  Мартинеса

Монтанеса. Молитвенно сложив руки  и  застенчиво  склоня  голову,  с  чуть

заметной горделивой испанской улыбкой, грациозно стояла пресвятая дева  на

полумесяце, точно на скамейке, который поддерживали прелестные  ангельские

головки. От всего облика герцогини, когда она так  мило  сидела  под  этой

милой статуэткой, исходило порочное  очарование.  На  этот  раз  она  была

нарумянена, напудрена и одета в роскошное платье  старинного  версальского

образца: от тончайшей талии ниспадала пышная  юбка.  У  нее  был  нарочито

кукольный, до смешного надменный вид. Белое лицо  с  застывшей  улыбкой  и

необычайно живыми, отливающими металлом глазами под высокими дугами бровей

казалось вдвойне греховным из-за пленительного и дерзкого сходства с ликом

пресвятой девы, которая с целомудренной радостью, улыбаясь, внимает благой

вести.

   Весь дрожа от ярости и  восхищения,  Франсиско  еле  сдерживал  желание

сказать ей что-нибудь касающееся их  двоих,  что-нибудь  до  бесконечности

нежное или до бесконечности непристойное. Но она не дала  ему  возможности

поговорить  с  ней  наедине  и  при  этом  выказывала   ему   подчеркнутую

высокомерную учтивость.

   Да и вообще этот вечер принес ему одну лишь досаду. Разумеется, был тут

и Карнисеро, собрат по ремеслу, известный пачкун. Ему принадлежали  эскизы

декораций к "Жизни  на  луне";  у  Гойи  разболелись  глаза  от  слащавой,

приторной  мазни.  Герцог  и   старая   маркиза   раздражали   его   своей

приветливостью. Дон  Хосе  хотя  и  одобрял  декорации  Карнисеро,  однако

выразил сожаление, что эскизы сделаны не им, Гойей; но ведь к нему теперь,

по словам Каэтаны, не подступишься. Старая маркиза тоже посетовала, что  у

Гойи совсем нет времени побывать во дворце Вильябранка и начать  новый  ее

портрет.  В  ее  словах  слышалась  скрытая  насмешка:  она,   несомненно,

догадывалась о том, что произошло между Франсиско и Каэтаной.

   Но особенно несносен был доктор Пераль. Он с противной  авторитетностью

распространялся о музыке дона Хосе Гайдна. Обычно замкнутое  лицо  герцога

так и сияло, когда врач, злоупотребляя музыкальными терминами, восторженно

разъяснял,  с  какой  изобретательностью   и   остроумием   Гайдн   меняет

оркестровку всякий раз, как Бонафеде смотрит в телескоп и сообщает о своих

наблюдениях над жизнью луны, или распространялся о том, как реально музыка

передает   ощущение   полета.    Но    еще    сильнее,    чем    премудрые

разглагольствования  ученого  хвастуна,  задевали   Франсиско   замечания,

которых он не слышал и которыми по-дружески обменивались Каэтана и доктор,

а также смех Каэтаны над остротами доктора, без сомнения,  понятными  лишь

им  двоим.  Во  всем  обращении  "цирюльника"  с  Каэтаной   было   что-то

возмутительно собственническое.

   Все предшествующие дни Гойя  терзался  и  радовался  в  ожидании  этого

вечера. А  теперь  вздохнул  с  горьким  облегчением,  когда  мог  наконец

откланяться и уйти от чар Каэтаны.

   На обратном пути Хосефа сказала, что вечер был  на  диво  удачный:  дон

Хосе по-настоящему большой музыкант, а опера очень мила.

   На следующий день Франсиско начал писать небольшое полотно: Каэтана под

богоматерью с полумесяцем. Он усовершенствовался  в  искусстве  изображать

лицо так, что оно было неизвестным и все же знакомым.  В  набеленной  даме

под   балдахином   было   что-то    сладострастное,    злобно-насмешливое,

кощунственное. Гойя писал тайком, в отсутствие Агустина, и прятал от  него

эту картинку. Писал он торопливо, с жаром. Как-то  раз  он  забыл  убрать,

полотно и, вернувшись, застал перед ним Агустина.

   - Удивительно сделано - это сама правда, - сказал Агустин.

   - Даже тебе ни к чему было это видеть, - ответил  Франсиско  и  спрятал

картину навсегда.

   Снова прошла неделя, а от Каэтаны все не было вестей.  Теперь  Гойя  не

сомневался, что она не даст о себе знать ни  через  три  месяца,  ни  даже

через год, и ни о чем в жизни так жгуче не жалел, как о том, что убежал из

Пьедраиты, убежал от нее.

   И вдруг в мастерской у него появилась дуэнья Эуфемия и как ни в чем  не

бывало спросила, есть ли у дона Франсиско время  и  охота  завтра  вечером

пойти с доньей Каэтаной в "Крус", там дают "Обманутого обманщика" Комельи,

и донья Каэтана предвкушает немало удовольствия от сегидилий.

   Они пошли в театр, они делали вид, будто расстались лишь накануне, ни о

чем не спрашивали  друг  друга,  не  упоминали  о  том,  что  случилось  в

Пьедраите. Казалось, ничего и не произошло. В последующие недели они часто

виделись и любили друг друга, как до ссоры в Пьедраите.

   Обычно Каэтана заранее сообщала о своем приходе, и Гойя устраивал  так,

чтобы  никого  постороннего  не  было.   Но   однажды   она   пришла   без

предупреждения, Агустин как раз работал над копией "Королевы в виде махи в

черном".

   Каэтана  вгляделась  в  портрет  своей  противницы.  Вот  она  стоит  в

непринужденно величественной позе. Ничего не скажешь, Франчо не  утаил  ее

уродства, но  он  постарался  выгодно  оттенить  то  немногое,  чем  могла

похвастать Мария-Луиза: упругую полноту обнаженных  рук  и  шеи  в  вырезе

платья. Кроме того, он придал ей значительность.  При  всем  сходстве  она

была на полотне и маха, и знатная дама, но отнюдь не казалась смешной.

   Каэтана вновь ощутила тот легкий озноб, который пробежал по ней,  когда

королева предостерегала ее.

   - Почему ты изобразил ее такой? -  злобно  спросила  она  напрямик,  не

смущаясь присутствием Агустина.

   -  Картина-то  получилась  хорошая,  -   возмутившись,   сухо   ответил

Франсиско.

   - Не понимаю тебя, - сказала Каэтана. - Эта женщина самым низким, самым

подлым образом отравила нам лето, отравила и тебе и мне  всю  радость.  Мы

оба на деле узнали, что она попросту итальянская швейка. А ты вдруг пишешь

ее королевой, да еще испанкой с головы до ног.

   - Раз я ее так написал, значит она такая и есть,  -  ответил  Франсиско

спокойно, но таким высокомерным тоном, который не уступал  тону  герцогини

Альба. Агустин торжествовал, слушая друга.

   После этого Каэтана удвоила старания досадить королеве. Так,  например,

узнав, что Мария-Луиза выписала себе из Парижа  очень  вызывающий  туалет,

она раздобыла его фасон и на  следующий  день  после  приема,  на  котором

Мария-Луиза была в этом платье,  на  бульваре  дель  Прадо  появились  два

выезда с гербом Альба, а в них две камеристки Каэтаны, одетые  точь-в-точь

так, как накануне была одета королева. Придворные смеялись, а  Мария-Луиза

злилась, но меньше, чем ожидала Каэтана. Старая  маркиза  сочла  шутку  не

слишком удачной. А Франсиско нашел ее и вовсе неудачной.

 

   Но его упрек растаял

   Перед взглядом Каэтаны,

   Растворился перед этим

   Существом, в котором жили

   И дитя и герцогиня.

   И еще сильней, чем прежде,

   Ощутил он безграничность

   Счастья своего. Но тут же

   Снова выросла угроза,

   Навсегда и неразрывно

   Связанная с этим счастьем.

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея