ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

18 страница

   Несколько  дней  спустя,  когда  Гойя  работал,  впрочем  без  большого

увлечения, над портретом дона Мануэля, пришел нежданный гость: дон  Гаспар

Ховельянос. Герцог не замедлил выполнить свое обещание.

   Когда   Агустин   увидел   вошедшего   в   мастерскую    прославленного

политического деятеля, на его худом  лице  отразились  смущение,  радость,

почтительный восторг. И Гойя тоже растерялся: он был и горд  и  сконфужен,

что этот выдающийся человек сейчас же по прибытии в Мадрид пришел  к  нему

выразить свою признательность.

   - Должен сказать, - заявил дон Гаспар, - за все  время  изгнания  я  ни

разу не усомнился, что в конце концов мои противники вынуждены будут  меня

вернуть. Что значит деспотический произвол какого-то тирана  перед  силами

прогресса! Но без вашего вмешательства, дон  Франсиско,  мне  пришлось  бы

ждать гораздо дольше. Как это радостно  и  утешительно,  когда  друзья  не

боятся сказать смелое слово ради  пользы  отечества.  И  вдвойне  отрадно,

когда такое слово говорит человек,  от  которого,  откровенно  говоря,  ты

этого не ожидал. Примите же мою благодарность, дон Франсиско.

   Он говорил с большим достоинством; его суровое, костлявое, с  глубокими

морщинами лицо было угрюмо. Окончив свою речь, он поклонился.

   Гойя знал, что у либералов в ходу пышные фразы. Ему же всякая  патетика

была не по душе, красноречие гостя смутило его; он ответил довольно  вяло.

Потом, несколько оживившись, сказал, что его радует здоровый и крепкий вид

дона Гаспара.

   - Да, - с хмурым видом сказал  Ховельянос,  -  те,  кто  думал,  что  в

изгнании  я  буду  предаваться  скорби  и  отчаянию,  обманулись  в  своих

надеждах. Я люблю наши  горы.  Я  много  бродил,  охотился,  занимался  на

досуге, и, вы правы, изгнание пошло мне скорее на пользу.

   - Значит, - почтительно заметил Агустин, - за это время, на  покое,  вы

написали немало замечательных книг.

   - У меня был  досуг,  -  ответил  Ховельянос,  -  и  я  доверил  бумаге

некоторые   свои    мысли.    Это    рассуждения    на    философские    и

политико-экономические темы. Близкие друзья сочли мои рукописи  достойными

внимания и тайно переправили их в  Голландию.  Но  до  Мадрида,  вероятно,

дошло только очень немногое или вообще ничего не дошло.

   - Мне кажется, вы  ошибаетесь,  дон  Гаспар,  -  восторженно  улыбаясь,

сказал Агустин своим хриплым голосом. - Есть, например, памфлет, небольшой

по объему, но значительный по содержанию, под названием  "Хлеб  и  арена".

Подписан он неким доном Кандидо Носедаль, но  кто  читал  хоть  что-нибудь

принадлежащее перу Ховельяноса, знает, кто этот Носедаль. Так пишет только

один человек в Испании.

   Худое, изборожденное глубокими  морщинами  лицо  Ховельяноса  покрылось

румянцем. Агустин же с увлечением продолжал:

   - Инквизиция охотилась за этим памфлетом, и  солоно  приходилось  тому,

кто попадался за его чтением. Но наших мадридцев  не  испугаешь,  они  все

снова и снова переписывали рукопись, многие знают  ее  наизусть.  -  И  он

процитировал: "В Мадриде больше церквей и часовен, чем жилых домов, больше

попов и монахов, чем мирян. На каждом углу вниманию прохожих  предлагаются

поддельные реликвии и  рассказы  о  лжечудесах.  Вся  религия  состоит  из

нелепых обрядов, развелось столько духовных братств, что  умерли  братские

чувства. В каждом уголке нашей дряхлой, разлагающейся,  темной,  суеверной

Испании вы найдете заросшее грязью изображение  мадонны.  Мы  исповедуемся

каждый месяц, но мы закоснели в пороках, с которыми не расстаемся до самой

смерти. Даже злодей язычник лучше любого христианина-испанца. Мы не боимся

Страшного суда, мы боимся застенков инквизиции".

   - Дон Кандидо Носедаль прав, - усмехнулся Ховельянос.

   А Франсиско слушал эти  звучные  фразы  с  недовольством  и  страхом  и

сердился на Агустина, что тот произносит их под его кровлей. Гойя не любил

церковь и духовенство, но такие дерзкие и богохульные речи  опасны  -  они

могут натравить на человека инквизицию. Кроме того, это вызов  судьбе.  Он

взглянул на пречистую деву Аточскую и перекрестился.

   Но как художник Гойя не мог не заметить внезапной перемены, происшедшей

с Ховельяносом: жесткое выражение его лица  смягчилось.  Дон  Гаспар  явно

наслаждался комизмом положения: ему  цитировали  его  собственные  удачные

фразы, которые он под чужим именем контрабандой переправил из  изгнания  в

Мадрид.  Гойя  видел  то,  что  пробивается  сквозь   очерствевшие   черты

Ховельяноса, и теперь знал, как он его напишет: хоть этот чудак и  носится

со своей неподкупной добродетелью, человек он незаурядный.

   Сейчас Ховельянос с удовольствием предавался  воспоминаниям  из  своего

политического  прошлого.  Рассказывал,  как  ему  приходилось  хитрить   и

изворачиваться, чтобы провести разумные мероприятия.  Так,  он  почти  уже

добился запрещения выкидывать прямо на мадридские  улицы  всякие  отбросы.

Тогда его противники раздобыли  врачебное  заключение,  согласно  которому

разреженный воздух Мадрида является причиной опасных заболеваний и,  чтобы

его уплотнить, необходимы испарения от нечистот. Но он, Ховельянос,  побил

эти  доводы  другим  врачебным  заключением:  мадридский  воздух,  правда,

разрежен, но  он  достаточно  уплотняется  дымом  и  копотью  промышленных

предприятий, открытых им в Мадриде.

   Однако вскоре добродушное настроение дона Гаспара  улетучилось.  Все  с

большим озлоблением нападал он на нынешние порядки.

   - В свое время, снизив налоги,  мы  улучшили  условия  жизни  неимущего

населения, - горячился он. - Мы  добились  того,  что,  по  крайней  мере,

каждый восьмой ребенок посещал школу,  а  когда  наши  корабли  с  золотом

возвращались  из  Америки,  мы  даже  кое-что  откладывали.   А   нынешнее

правительство все снова растранжирило. До них, до придворных  кавалеров  и

дам, так и не дошло, что одной из основных  причин,  вызвавших  революцию,

была расточительность Марии-Антуанетты -  она  швыряла  деньги  направо  и

налево. Вместо того, чтобы укреплять армию, они  заводят  себе  фаворитов,

английских и арабских лошадей. Мы насаждали  просвещение  и  заботились  о

благосостоянии, они сеют  невежество  и  нищету;  вот  и  пожинают  теперь

разорение и военные неудачи. При нас  испанские  национальные  цвета  были

желтый и красный, при них эти цвета - золото и кровь.

   Франсиско представлялось, что Ховельянос заблуждается и преувеличивает.

Возможно, кое в чем он и прав, но гнев ослепляет его, и он искажает  общую

картину. Сейчас, если бы Гойе пришлось писать его портрет, он изобразил бы

его узколобым фанатиком - и только. А между  тем  Гаспар  Ховельянос,  без

всякого сомнения, один из самых умных и добродетельных мужей в Испании. Но

кто занимается политикой, всегда перегибает палку в ту или другую сторону.

Гойя был рад, что ему лично нет никакого дела до политики.

   Ховельянос все это время, мрачно нахмурясь,  разглядывал  портрет  дона

Мануэля.  Теперь  он  поднял  палец  и   обвиняющим   жестом   указал   на

полузаконченного герцога, который высокомерно глядел на него с холста.
 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея