ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 19

   В ту пору в Мадриде вспыхнуло поветрие - горловая  болезнь,  поражавшая

преимущественно детей. Начиналась она с  воспаления  миндалин.  У  ребенка

настолько распухали шейные железы, что вскоре он  не  мог  глотать.  Потом

слабел пульс, биение сердца становилось  еле  слышным,  из  носу  сочилась

сероватая  зловонная  жидкость.  Больные  страдали  от  все  возраставшего

удушья, многие умирали.

   Из троих детей Гойи заболел Мариано, а за ним младшая дочурка, Элена.

   Хотя Франсиско только мешал уходу за больной, он не мог  оторваться  от

постельки задыхающейся Элены. С ужасом видел он,  что  девочке  становится

все хуже. Он с первого мгновения знал, что ему придется расплачиваться  за

то письмо, за тот вызов злым силам, ценой которого он купил первую ночь  с

Каэтаной.  Домашний  врач,  доктор  Гальярдо,  прописал  горячее  питье  и

укутывания, а потом, когда жар усилился, - холодные ванны. Он ссылался  на

Гиппократа. Держал он себя уверенно, а действовал явно наугад.

   Гойя   прибег   к   религиозным   средствам.   Посвященные    пресвятой

деве-целительнице  клочки  бумаги   с   надписью   "Salus   infirmorum   -

спасительница недужных" скатывались в шарик, и дети выпивали их в  стакане

воды. Девочка не могла  проглотить  шарик,  что  было  плохим  знаком.  За

большие деньги Гойя взял на подержание из монастыря,  где  оно  хранилось,

покрывало с частицами  одежды  святой  Элены,  ее  покровительницы,  чтобы

закутать в него больную.

   Он вспомнил, чего только ни делали, когда Хосефа  была  беременна  этим

ребенком. Приносили в  дом  образа  святого  Раймунда  Нонната  и  святого

Висента Феррера и усердно молили святых заступников сделать разрешение  от

бремени недолгим и немучительным. И какое веселое паломничество  совершили

они потом к  Сан-Исидро,  чтобы  поблагодарить  его  и  других  святых  за

благополучные роды!

   Дальше тоже все пошло бы благополучно, если бы сам  он  святотатственно

не отдал свое дитя в жертву злым силам.

   Он бросился в предместье Аточа излить свое горе  перед  божьей  матерью

Аточской. Ради собственной утехи он предал свое дитя. Теперь он  каялся  и

молил святую деву принять его покаяние и помочь ему. Он исповедался  перед

незнакомым, по-деревенски простоватым на вид священником. Он надеялся, что

тот не поймет, в чем ему надо покаяться, но  священник  как  будто  понял.

Однако обошелся с  Франсиско  не  очень  сурово.  Наложил  на  него  пост,

многократное чтение молитвы господней и запретил впредь прелюбодействовать

с той женщиной. Гойя дал обет не осквернять свой взор созерцанием ведьмы и

девки Каэтаны.

   Он знал, что все  это  чистое  безумие.  Он  приказывал  себе  укротить

разумом свои буйные страсти. Когда разум дремлет, тогда человека обуревают

сны, нечистые сны - чудовища с кошачьими  мордами  и  крыльями  нетопырей.

Нет, надо замкнуть в себе свое безумие, обуздать, замуровать его, не  дать

ему прорваться, поднять  голос.  И  он  молчал,  молчал  перед  Агустином,

Мигелем, перед Хосефой. И только писал  старому  другу  Мартину  Сапатеру.

Писал ему о том, как позволил себе тогда ради собственной  утехи  гнусную,

греховную уловку и как дьявол обратил ложь  в  правду,  а  потому  он  сам

теперь повинен в смертельной болезни своей любимой дочки, и хотя понимает,

что все это не имеет ничего общего с разумом и  действительностью,  однако

для него это подлинная правда. На письме он начертал три креста  и  просил

друга, не скупясь, поставить богоматери дель Пилар много  свечек  потолще,

дабы она исцелила от недуга его и его детей.

   Герцогиня Альба услышала, что дети Франсиско заболели.  Он  никогда  не

говорил ей о своей тогдашней уловке, однако она поняла, как у него  должно

быть смутно на душе. Она  послала  к  нему  дуэнью  предупредить  о  своем

приходе и ничуть не удивилась, когда он отказался видеть ее. Она навестила

Хосефу и предложила прислать своего врача, доктора Пераля. Гойя не вышел к

Пералю. Хосефа отозвалась о нем как о спокойном,  рассудительном,  опытном

враче. Гойя промолчал. Через два дня в здоровье Мариано наступило заметное

улучшение, и врачи объявили, что он спасен. На третий день Элена умерла.

   Отчаянию Гойи,  его  возмущению  против  судьбы  не  было  предела.  От

смертного одра девочки он убежал к себе в мастерскую и  там  клял  святых,

которые не захотели ему помочь,  клял  себя,  клял  ее,  виновницу  всего,

ведьму, девку и герцогиню, ради своей барской прихоти и  утехи  вынудившую

его пожертвовать  любимой  дочкой.  Вернувшись  к  постели  покойницы,  он

вспоминал, как мучилась девочка от страшных  приступов  удушья  и  как  он

смотрел на нее, не в силах облегчить ее муки.  Его  тяжелое  волевое  лицо

превратилось в маску беспредельной скорби; ни один  человек  не  выстрадал

столько и не страдал так, как он. Потом он опять убежал  в  мастерскую,  и

боль его обратилась в ярость, в жажду  мести,  в  потребность  кинуть  ей,

окаянной, в ее надменное кукольное личико весь свой гнев, все презрение  и

осуждение.

   Агустин почти не отходил от него. Но старался быть незаметным,  говорил

только самое  необходимое,  казалось,  будто  он  ходит  на  цыпочках.  Не

спрашивая, он на свою  ответственность  решал  все  дела,  которых  именно

сейчас накопилось особенно много.  На  Франсиско  благотворно  действовало

такое участие. Он был признателен Агустину за чуткость, за то, что друг не

пытается утешить его пошлыми доводами рассудка.

   Хосефа была почти неприятно поражена, когда он устроил Элене  похороны,

достойные инфанты.

   После погребения они сидели  в  полутемной  зале,  где  были  задернуты

занавеси. Многие приходили выразить им сочувствие.  На  второй  день  Гойе

стали нестерпимы бездушные, нарочито печальные физиономии  посетителей,  и

он ушел к себе в мастерскую. Там он то садился, то ложился, то  бегал,  не

находя покоя. Принимался набрасывать карандашом свои видения, рвал бумагу,

не кончив рисунка.

   В мастерскую вошла Каэтана.

   Он ждал, боялся и жаждал ее прихода. Она была прекрасна. Лицо ее уже не

напоминало маску. Это было лицо любящей женщины,  которая  пришла  утешить

друга в его горе. Гойя заметил это своим точным глазом  и  подумал:  пусть

она обидела его, но ведь он обидел ее  куда  сильнее.  Однако  стоило  ему

вглядеться  в  нее,  как  здравый  рассудок  смыло  дикой,  сладострастной

яростью. Все, что он затаил против Каэтаны с тех пор, как  впервые  увидел

ее сидящей на возвышении, негодование против ее дерзких, жестоких выходок,

досада на собственное рабство, ужас перед  судьбой,  которая  избрала  эту

женщину своим орудием, чтобы мучить его, - все разом поднялось в нем.

   Он выпятил и без того толстую нижнюю губу, мясистое лицо его дрожало от

неукротимой ненависти, как ни старался он овладеть собой. Каэтана невольно

отшатнулась.

   - Как ты смела прийти! - заговорил он. - Убила моего ребенка, а  теперь

пришла посмеяться надо мной!

   Она сдержалась и попросила:

   - Возьми себя в руки, Франчо, горе свело тебя с ума.

   Ну, конечно. Ей непонятно, как он страдает. Она-то ведь бесплодна.  Она

ничего не способна создать, в ней ничего не рождается: ни радость, ни горе

- одно пустое наслаждение. Она бесплодна,  она  -  ведьма  или  само  зло,

посланное дьяволом в мир.

   - Ты это отлично знала, - не помня себя от гнева, выкрикивал он.  -  Ты

все заранее обдумала. Ты внушила мне мысль накликать болезнь на мою Элену.

Ты поставила меня перед выбором - либо  жертвуй  тебе  Эленой,  либо  моим

положением, моим искусством. Только этой ценой  ты  соглашалась  допустить

меня к себе. Потом в Пьедраите ты второй раз затеяла то же  самое,  решила

не пускать меня ко двору, чтобы отнять у меня мою славу и  мое  искусство.

Но не тут-то было, я тебе не поддался.  А  теперь  ты  требуешь,  чтобы  я

написал Марию-Луизу в непристойном виде. Все, все хочешь ты у меня украсть

- моих детей, мое положение, мою живопись. Хочешь оставить меня ни с чем в

угоду твоему окаянному,  бесплодному  лону,  -  он  употребил  нецензурное

слово.

   Безграничная  злоба  поднялась  в   ней.   Из   любящей   женщины,   из

утешительницы она превратилась  в  герцогиню  Альба,  правнучку  кровавого

маршала. Этот неотесанный мужлан  должен  был  принять  как  подарок,  как

великую милость уж одно то, что она дозволила ему говорить с  ней,  дышать

одним с ней воздухом. А он не нашел ничего  лучшего,  как  поносить  ее  в

припадке дурацкого раскаяния из-за какой-то дурацкой отговорки.

   - Вы, сеньор Гойя из Фуэндетодоса,  всегда  годились  только  для  роли

придворного шута, - сказала она тихо, уничтожающе любезным  тоном.  -  Вы,

кажется, воображали себя махо? Нет, вы всегда будете мужланом, как  бы  вы

ни наряжались. Почему, вы думаете, вас допускали до своей особы  герцогини

Осунская и Медина-Коэли? Им  хотелось  позабавиться  выходками  присяжного

дурачка; незачем быть ведьмой, чтобы дергать за  веревочку  такого  паяца,

такого простофилю! - Она говорила тихо, но под конец  ее  детский  голосок

зазвучал резко и некрасиво.

   Он видел, как гневно нахмурились ее высокие брови, и радовался, что ему

удалось довести ее до такой  ярости.  Но  это  удовлетворение  потонуло  в

неистовом бешенстве, потому что она  попала  на  больное  место,  глумливо

напомнила о том, чего он и  сам  боялся  в  тайниках  души.  Но  нет,  это

неправда, не может быть правдой. Не ради смеха  и  не  только  для  забавы

пускали  его  к  себе  в  постель  и  герцогиня  Осунская,   и   герцогиня

Медина-Коэли, да  и  она  сама.  Он  помнит,  как  она  сотни  раз  таяла,

растворялась от наслаждения в его объятиях, и ему  хочется  бросить  самые

грубые, самые непристойные слова  в  это  окаянное,  прекрасное,  дерзкое,

надменное, гневное лицо. А потом схватить ее, донести до  порога  и  самым

настоящим образом вышвырнуть за дверь.

   Она смотрит, как он подступает к ней. Вот  сейчас  он  ее  ударит.  Она

хочет, чтобы он ее ударил. Правда, тогда все  будет  кончено.  Разумеется,

она убьет его тогда.

   - Ну-ка подойди, мужлан! - подстрекает она его. -  Похвались  тем,  что

руки у тебя сильнее моих! А ну-ка! - Но он не подходит к ней. Не бьет,  не

хватает ее. Он останавливается на полпути. Он видел, как открылись и снова

сомкнулись ее губы, но слов не слышал. Болезнь  возвратилась  к  нему,  он

оглох.

 

   И в отчаянье упал он

   В кресло. Он закрыл руками

   Бледное лицо.

   И Альба

   Поняла. Ей стало страшно.

   Словно к малому ребенку,

   Подбежала, стала гладить

   Волосы его... Франсиско

   Ничего не слышал. Только

   Видеть мог, как шевелились

   Губы. И внезапно понял,

   Что слова любви шептала

   Каэтана... И, бессильный,

   Он закрыл глаза.

   Заплакал.

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея