ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

19 страница

   - Если бы этот субъект и его дама не были столь безумно  расточительны,

оставалось бы больше денег на школы. Но это-то им как раз и  нежелательно.

Невежество  поощряется,  дабы  народ  не  мог  узнать,  где  причина   его

страданий. Как случилось, что нищая Франция победила весь  мир?  Сейчас  я

вам объясню, господа. Потому, что французский  народ  привержен  разуму  и

добродетели, потому, что у него есть  твердые  убеждения.  А  у  нас  что?

Безмозглый король, королева, следующая  только  велениям  своей  плоти,  и

министр, доказывающий свои способности только одним - сильными ляжками.

   Франсиско был возмущен. Карлос  IV  умом  не  блещет,  допустим,  донья

Мария-Луиза своенравна и сладострастна, но король неплохой  человек  и  не

лишен чувства собственного достоинства, а королева чертовски  умна,  кроме

того,  она  подарила  стране  целый  выводок  благополучно   здравствующих

инфантов и инфант. А с доном Мануэлем очень  нетрудно  поладить,  не  надо

только его злить. Во всяком случае, он, Франсиско, доволен,  что  они  все

трое  удостаивают  его  своей  дружбы.  Он  был  убежден,  что  короли   -

помазанники божий,  и  если  Ховельянос  действительно  верит  в  то,  что

говорит, то  он  не  испанец  и  пусть  убирается  во  Францию,  в  страну

безбожников и смутьянов.

   Но Гойя сдержался и сказал только:

   - Может быть, вы все-таки немного несправедливы к герцогу, дон Гаспар?

   - Немного несправедлив? - переспросил Ховельянос. - Надеюсь,  я  очень,

очень к нему несправедлив. Я не хочу быть справедливым к  такому  негодяю.

Из всех его злодеяний я менее всего ставлю ему в вину несправедливость  ко

мне. Нельзя  заниматься  политикой  и  быть  справедливым.  Добродетель  и

справедливость  не  равнозначны.  Добродетель  требует   иногда   от   нас

несправедливости.

   Все еще мягко, наслаждаясь двусмысленностью и иронией своего положения,

Франсиско сказал:

   - Но ведь сейчас дон Мануэль старается исправить то зло,  что  причинил

вам. Иначе он не вернул бы вас в Мадрид!

   Ховельянос, не спуская гневного взгляда  с  полузаконченного  портрета,

ответил:

   - Я лишился сна с тех пор, как узнал, что обязан  благодарностью  этому

человеку.

   И вдруг со свойственным ему умением мгновенно преображаться, за которое

многие прощали ему то жестокое, колючее, отталкивающее, что  было  в  нем,

дон Гаспар сказал:

   - Но что об этом  говорить,  поговорим  лучше  об  искусстве.  О  вашем

искусстве. Я  обязан  вам,  дон  Франсиско,  и,  когда  я  думаю  о  вашем

искусстве, мне приятно быть вам обязанным. Я слышал,  вы  теперь  один  из

самых крупных наших портретистов.

   Когда дон Гаспар  вел  такие  речи,  лицо  его  светилось  пленительной

любезностью, и Гойя от души радовался его словам.

   Но недолго. Дон Гаспар сейчас же снова стал невыносим, он пояснил:

   - Некоторые ваши произведения, как мне говорили, не хуже картин Байеу и

Маэльи.

   Даже Агустин содрогнулся.

   Ховельянос ходил по мастерской и рассматривал картины  и  эскизы  Гойи,

рассматривал серьезно, добросовестно, долго, молча.

   - Я премного обязан вам, дон Франсиско, - сказал он наконец, - и именно

потому обязан быть с вами откровенным.  У  вас  большое  дарование,  может

быть, действительно такое же большое, как у Байеу и  Маэльи,  может  быть,

даже еще больше. Но вы напрасно пускаетесь на эксперименты, отказываясь от

великих, уже достигнутых истин. Вы увлекаетесь игрою красок, пренебрегаете

четкостью линий. И этим наносите вред своему  таланту.  Возьмите  себе  за

образец Жака-Луи Давида. Такой художник был бы очень нужен  нам  здесь,  в

Мадриде. Такой Жак-Луи Давид воспылал бы ненавистью к  растленному  двору.

Он писал бы не нарядных дам, а грозного Зевса.

   "Старый дурак", - подумал Франсиско и вспомнил поговорку: "От сердитого

не жди ума". Громко и не скрывая насмешки, он спросил:

   - Прикажете написать ваш портрет, дон Гаспар?

   Мгновение казалось, что Ховельянос вспылит. Но  он  сдержался  и  почти

любезно ответил:

   - Жаль, что вы несерьезно относитесь к моим замечаниям, дон  Франсиско,

потому что я отношусь к вам очень серьезно. После  политики  моему  сердцу

ближе всего искусство.  Тот,  кто  обладает  художественным  дарованием  и

политической страстностью, может достигнуть высочайших  вершин,  доступных

человеку. Художник в духе  Жака-Луи  Давида  принес  бы  нашей  стране  не

меньшую пользу, чем Мирабо.

   После ухода Ховельяноса Франсиско сначала пожал плечами,  а  затем  дал

волю своему негодованию. Изволь молча слушать  поучительные  бредни  этого

добродетельного педанта!

   - Пусть бы сидел у себя в горах, так ему и надо!  -  возмущался  он,  а

затем обрушился на Агустина: - Это ты во всем виноват. Ты смотрел на  меня

своими  глупыми,  фанатичными,  укоряющими  глазами,  и  я,   как   дурак,

согласился. А теперь придется неизвестно  сколько  времени  терпеть  возле

себя этого сухого педанта. От его взгляда краски на палитре сохнут.

   На этот раз Агустин не стал молчать.

   - Не говорите так, - возразил он угрюмо и вызывающе. - То,  что  сказал

дон Гаспар про вас и Давида, конечно, неверно. Но он  прав,  когда  хочет,

чтобы искусство не  чуждалось  политики  сейчас,  в  наши  дни,  здесь,  в

Испании. И это вам надо зарубить себе на носу.

   Он ожидал, что Гойя раскричится. Но нет.  Тот  сказал  негромко,  но  с

ядовитой насмешкой в голосе:

   - И только подумать, кто мне это внушает - человек, которому, когда  он

в ударе, удается написать лошадиный зад.  Какая  такая  политика  в  твоих

лошадиных задах? Испанский  Давид!  Что  за  несусветная  чушь!  Испанский

Давид! Вот и будь им, дон Агустин Эстеве. На это у тебя хватит таланта.

   Но Агустин, упрямо нагнув большую шишковатую голову,  мрачно  настаивал

на своем:

   - Вот что я сейчас скажу вам, дон Франсиско, скажу тебе, Франчо,  скажу

тебе, господин придворный живописец и член Академии. Можешь сколько угодно

злиться и язвить, а все-таки дон Гаспар прав. Картины твои  -  мазня,  дон

Франсиско Гойя, несмотря на весь твой талант; и  в  моих  лошадиных  задах

больше смысла и политики, чем в похотливых рожах твоих знатных дам. И пока

ты будешь стоять в стороне, пока будешь малодушничать и  молчать,  до  тех

пор вся твоя живопись - дрянь и  дерьмо.  -  Он  указал  на  портрет  дона

Мануэля. - И тебе не стыдно  глядеть  на  это?  Срам,  да  и  только!  Que

verguenza! [Какой позор! (исп.)] Целую неделю занимаешься этой  мазней,  а

толку нет, и ты это знаешь.  Пишешь  великолепными  красками  великолепный

мундир и великолепные ордена, а вместо лица - пустое место, и все в  целом

пустое место. Пачкотня, а  не  живопись.  А  почему?  Потому,  что  хочешь

приукрасить твоего любимого дона Мануэля. Ведь ты с твоим Мануэлем  одного

поля ягоды - оба надменные, тщеславные, оба дрожите,  как  бы  не  уронить

свой жалкий престиж. Потому ты и не смеешь нарисовать его  таким,  как  он

есть. Боишься правды, его правды и своей правды. Маляр несчастный, вот  ты

кто.

   Но всему бывает предел. Нагнув круглую мужицкую  львиную  голову,  Гойя

двинулся на Агустина; сжав кулаки, подошел к нему вплотную.

   - Заткни глотку, жалкий шут! - приказал он угрожающе тихим голосом.

   - И не подумаю, - возразил Агустин. - Да,  десять  часов  ежедневно  ты

мажешь да ляпаешь и  гордишься  своим  усердием,  дескать,  написал  сотни

картин. А я тебе говорю:  лентяй  ты,  ветрогон,  развратник,  неряха.  Ты

уклоняешься от ответа, ты труслив, ты  не  стоишь  своего  дарования.  Ну,

написал ты донью Лусию, нашел твое новое освещение и твой новый воздух.  А

дальше что? Вместо того чтобы сосредоточиться, вместо  того  чтобы  биться

над этим новым, пока не овладеешь им раз и  навсегда,  ты  полагаешься  на

свое уменье и мажешь как попало, идешь по проторенной дорожке.

   - Заткнешь ты, наконец, глотку, собачий сын!  -  сказал  Гойя  с  такой

угрозой, что всякий другой отступил бы. Но не Агустин. Он видел, что  Гойя

тяжело дышит, знал, что этот его друг  и  в  то  же  время  недруг  сейчас

оглохнет от ярости, и возвысил голос.

   - Твой Мануэль, - крикнул он, - пожалуй, останется доволен этой мазней.

Но это мазня, эффектная мазня, а стало быть, вдвойне  мазня.  И  тебе  это

известно. А почему ты так позорно отступаешь? Потому, что  ты  закоренелый

лентяй.  Потому,  что  не  хочешь  сосредоточиться.  Потому  что   слишком

распутен, чтобы сосредоточиться. Срам, que verguenza! Потому, что  думаешь

о женщине, которая не дала тебе сразу согласия и, верно,  не  стоит  того,

чтобы ты о ней думал.

   Последнее, что Гойя слышал, было "que  verguenza".  Вслед  за  тем  его

захлестнула кроваво-красная волна ярости, ударила ему в уши и в голову,  и

он ничего больше не слышал.

   - Вон! - заревел Гойя. - Убирайся к своему Ховельяносу. Пиши его.  Пиши

его, как твой Давид написал Марата: в ванне, убитым! Вон, слышишь! Вон!  И

чтоб ноги твоей здесь не было!

   Франсиско не слышал, что ответил Агустин, только видел, как  шевелились

у того губы. Хотел  наброситься  на  него.  Но  Агустин  вышел.  Поспешно,

неуклюже шагая, вышел он из мастерской.

 

   Как в бреду стоял Франсиско

   Пред своим полуготовым

   Мануэлем. "Que verguenza!" -

   Как в бреду, стоял Франсиско

   Произнес он, и еще раз:

   "Que verguenza, que verguenza!"

   Побежал. Остановился.

   Снова кинулся вдогонку

   За Эстеве с громким криком,

   Самого себя не слыша:

   "Эй! вернись! Осел упрямый!

   Как тебя назвать иначе?

   Дай договорить хотя бы.

   Ты меня честишь, как, хочешь,

   Я ж и возразить не смею!

   Ох, ей-богу, ты обидчив,

   Словно старая инфанта!"

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея