ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 25

   Во  дворце  Вильябранка  ближайшие  родственники  принимали  друзей   и

знакомых, явившихся выразить свое соболезнование. Пришел и Гойя. Не прийти

- значило бы нанести величайшую обиду.

   Он слышал, что герцогская семья собиралась за границу.  И  был  уверен,

что это придумала Каэтана, желая показать свое полное к  нему  равнодушие.

Потом он узнал, что тяжело занемог герцог Альба и что ходят  слухи,  будто

дело тут нечисто. Разумеется, все это пустая  болтовня,  не  заслуживающая

внимания. Но Франсиско ничего не мог поделать  с  собой:  непрекращавшиеся

слухи вызывали в нем страх и  возмущение,  но  в  то  же  время  и  тайную

радость. После той бессмысленной ссоры он больше не виделся с Каэтаной.  В

сильном возбуждении, какого он, пожалуй, никогда еще не испытывал,  пришел

Гойя во дворец маркизов Вильябранка.

   Зеркала и картины в большом  зале  были  завешаны.  На  низких  стульях

сидели близкие в глубоком трауре; их было четверо: маркиза, донья Каэтана,

брат покойного дон Луис Мария и его жена.

   Гойя, как  того  требовал  обычай,  молча  сел.  Он  сидел  безмолвный,

серьезный, но душа его разрывалась от тяжелых мыслей и  мятущихся  чувств.

Совершенно ясно, что Каэтана не повинна в смерти мужа, это нелепые  слухи.

Нет, не нелепые. Всегда есть доля правды  в  том,  что  говорит  народ,  и

недаром шепчутся о  Каэтане  в  связи  с  внезапной,  загадочной,  роковой

болезнью герцога. Если дон Хосе умер из-за него,  из-за  Франсиско,  какой

это ужас! И какое счастье! "Кровавую руку  и  умную  голову  наследуют  от

дедов", - вспомнилась ему старая поговорка; и тут, в сумрачном  зале,  его

охватило странное смешанное чувство - он ощущал и страх, и  притягательную

силу самого имени Альба.

   Гойя встал, подошел к старой маркизе, склонил голову, негромко произнес

обычные, ничего не говорящие слова сочувствия. Донья Мария-Антония слушала

с сосредоточенным видом,  но  за  маской  спокойствия  его  острый  взгляд

художника прозревал что-то застывшее и безумное, чего  никогда  раньше  не

было в этом лице. И вдруг ему стало ясно еще  одно  -  и  это  было  очень

страшно: расстояние между стульями скорбящих близких было  невелико,  так,

какой-нибудь метр, но это небольшое расстояние между  стульями  маркизы  и

Каэтаны было огромно, как мир. Такая  безмерная,  немая,  благовоспитанная

вражда чувствовалась между обеими женщинами.

   Теперь он подошел к Каэтане, поклонился ей  с  изысканной  вежливостью.

Она  повернула  к  нему  лицо,  он  видел  его  сверху;  очень  маленькое,

набеленное, выделялось оно на фоне  черных  покровов,  черная  вуаль  была

опущена на лоб по самые брови, шея была закрыта по самый подбородок.

   Уста его произносили положенные  слова  соболезнования.  А  в  душе  Он

думал: "У... у... у...  ведьма,  злодейка,  погубительница,  аристократка,

всем ты приносишь несчастье. Ты извела мою девочку, что она тебе  сделала?

Ты извела собственного мужа, что он тебе сделал? Горе мне, зачем я  познал

тебя? Но теперь я вижу тебя насквозь, и я уйду навсегда. Никогда больше  я

не увижу тебя, никогда больше не вернусь к тебе. Я не хочу, я дал зарок  -

и сдержу свое слово".

   Он думал так и в то же время знал, что до конца  дней  своих  связан  с

нею. И вместе с ненавистью и отчаянием в нем  вставала  безумная,  подлая,

торжествующая радость, радость, что он знает ее не только такой, какой она

сидела сейчас перед ним. Он вызывал в памяти ее  миниатюрное  нагое  тело,

вздрагивавшее под его поцелуями. Он представлял себе, как снова изломает в

своих объятиях эту гордую, недосягаемую благородную даму, как он  искусает

ей рот, и тогда  растает  это  надменное  лицо,  затуманятся  и  сомкнутся

подлые, насмешливые глаза. Не будет  он  ее  ласкать,  не  будет  говорить

нежные, восторженные слова, он возьмет ее, как последнюю девку.

   Вот что он думал и чувствовал, произнося учтивые слова соболезнования и

утешения. Но глаза его властно проникали в ее глаза. Столько  человеческих

характеров уловили,  вобрали  в  себя,  сохранили  его  глаза,  что  люди,

застигнутые   врасплох    его    взглядом,    невольно    выдавали    ему,

всматривающемуся, выпытывающему, свою сущность. Сейчас он  хотел  увидеть,

хотел  выведать,  что  затаилось  в  этой   жестокой,   изящной,   гордой,

своевольной головке.

   Она смотрела  на  него  в  упор  вежливо,  равнодушно,  как,  вероятно,

казалось окружающим. На  самом  же  деле  и  ее  набеленное  личико  таило

безумные мысли, еще не вполне осознанные ею самой, но близкие, к тем,  что

были у него.

   До сих пор, когда Эуфемия передавала ей, какие слухи ходят в  народе  о

смерти Хосе, она слушала краем уха. Только теперь, когда она посмотрела  в

деланно спокойное лицо Гойи, в его пытливые глаза, ей  вдруг  стало  ясно,

что не только  чернь  верит  этим  слухам.  В  эту  минуту  она  презирала

Франсиско  и  радовалась,  что  он  считает  ее  способной  на   убийство.

Торжествовала, что, несмотря на ужас и отвращение, он все же  не  в  силах

уйти. Вот какие чувства владели ею, а она в банальных  словах  благодарила

его за соболезнование.

   Он ушел, полный бессильной ярости. Он думал, что она  способна  на  все

дурное, убеждал себя, что это чистейшее безумие, знал,  что  всегда  будет

так думать и против собственной воли выскажет ей это.

   Несколько дней спустя в мастерской Франсиско появилась донья Эуфемия  и

сказала, что вечером к нему придет донья Каэтана, пусть позаботится,  чтоб

никто не встретился ей на пути.

   От волнения он едва мог ответить. Он твердо решил не говорить с ней  ни

о том, что произошло между ними, ни о смерти дона Хосе.

   Она пришла под густой вуалью. Оба молчали, даже не  поздоровались.  Она

сняла  вуаль.  Смуглое,  ненарумяненное  лицо  светилось  теплой   матовой

бледностью. Он привлек ее к себе, увлек на ложе.

   И потом они долго  молчали.  Он  забыл,  что  говорил  ей  в  последнее

свидание, и только смутно припоминал то, что думал в траурном зале  дворца

маркизов Вильябранка. Но одно он знал: все случилось совсем не так, как он

себе представлял, и, в  сущности  -  это  поражение.  Но  какое  блаженное

поражение, он чувствовал себя усталым и счастливым.

   И вот  она  -  Франсиско  не  ведал,  минуты  ли,  часы  ли  прошли,  -

заговорила:

   - Я наперед знала, что неприятности будут. Той же ночью, когда мы  были

в театре на "Обманутом обманщике", мне опять явилась Бригида, помнишь,  та

покойная камеристка, и сказала, что меня ждут неприятности. Она не сказала

ничего определенного, напустила туману. Бригада,  когда  захочет,  говорит

очень ясно, но иногда,  чтоб  меня  подразнить,  она  возьмет  и  напустит

туману. Так или иначе, когда начались неприятности, я не удивилась.

   Она говорила своим звонким голоском, говорила очень деловито.

   "Неприятности"! Ужасная ссора между ними, обстоятельства,  при  которых

скончался дон Хосе, - для нее это "неприятности". Себя она  ни  в  чем  не

винила, во  всем  винила  судьбу.  "Неприятности"!  Вдруг  на  него  снова

нахлынули злые мысли - те же, паутину которых он плел вокруг нее тогда,  в

траурном зале дворца маркизов Вильябранка. Он снова видел, как неприступно

далеко сидела от  Каэтаны  старая  маркиза,  словно  отстраняясь  от  едва

уловимого запаха крови. И, еще думая так, он уже убеждал себя, что все это

вздор и не вяжется с  рассудком.  Но  народная  молва,  молва,  шедшая  из

кабачка доньи Росалии, оказалась сильнее  голоса  рассудка.  "Чем  хуже  о

людях судишь, тем правее будешь".

   Она опять заговорила:

   - И неприятности еще не миновали. Нам нельзя видеться часто,  мне  надо

быть очень осторожной.  Людей  не  поймешь.  То  они,  неизвестно  почему,

встречают тебя восторженными кликами, то, неизвестно почему,  ненавидят  и

клянут.

   "Кровь просится на божий  свет,  -  подумал  он.  -  Каэтана  не  может

молчать, хочет она того или нет. Но что бы она ни говорила, я ей не  верю.

Если скажет, что не виновата, не поверю, если  скажет,  что  виновата,  не

поверю. Потому что во всем мире нет женщины, которая умела бы  так  лгать.

Она даже сама не уверена, где правда, а где ложь".

   - Ты ведь тоже знаешь и часто мне говорил, что злые  духи  подстерегают

нас всегда и повсюду, - продолжала она  спокойно  и  решительно.  -  Пусть

одному из них посчастливится, и все набросятся на тебя. Не будь я из  дома

герцогов Альба, может быть, святая инквизиция осудила бы меня как  ведьму.

Ведь ты же сам предостерегал меня от инквизиции, Франчо!

   "Не отвечать, - приказал он себе. - Не вступать в споры. Я дал  зарок".

И тут же посоветовал:

   - Разумнее всего расстаться с твоим Пералем.  Отпусти  доктора,  и  все

слухи прекратятся сами собой.

   Она отодвинулась, приподнялась на локте.  Так,  полулежа,  опершись  на

подушку, нагая, в черном потоке волос, смотрела она на  него.  Они  только

что лежали тут рядом, тело к телу, а о том, что творится в ней, он  ничего

не знает. Конечно, он ждет, чтоб она признала  свою  вину.  Но  она  -  не

чувствует за собой ни малейшей вины.  Если  Пераль,  лечивший  дона  Хосе,

действительно что-то сделал, стремясь воспрепятствовать их путешествию, то

сделал это не из желания ей угодить, а только из опасения, что  дон  Хосе,

придумавший это нелепое путешествие, надолго разлучит его с ней, Каэтаной.

Сам дон Хоакин в свое время, когда отказался от  места  лейб-медика,  ясно

сказал ей, что сделал это не ради нее, а ради себя. Насколько  лучше,  чем

Франсиско, понимает ее дон Хоакин, насколько в нем  больше  гордости.  Она

никому не  хочет  быть  обязанной,  она  не  терпит  зависимости,  он  это

понимает, и он не позволит себе ни малейшего намека на то, что эти  глупые

слухи еще крепче связали их друг с другом. Он равнодушен к наглому  шепоту

окружающих, к грязному любопытству.

   Нечуткость Гойи ее оттолкнула, отпугнула. Он - художник, значит, должен

бы принадлежать к ним, к грандам, и обычно он чувствует  себя  недосягаемо

выше пошлой толпы. А потом вдруг опять скатится  вниз,  измельчает  духом,

станет груб, совсем как простой погонщик мулов. Какие дела он  приписывает

ей! Если Хоакин это действительно сделал, так неужели же она покинет его в

беде. Она чувствовала себя бесконечно  далекой  от  Франсиско.  Но  минуту

спустя уже сама над собой смеялась. Ведь он же махо, именно таким и  любит

она его: махо должен быть ревнив, махо становится грубым, когда ревнует.

   - Жаль, Франчо, - сказала она, - что ты ненавидишь  дона  Хоакина.  Он,

мне кажется, не питает к тебе ненависти, к тому же он умнее всех,  кого  я

знаю. Вот инквизиция и распространяет слухи, будто он из евреев, будто  он

днем  и  ночью  только  и  думает,  кого  бы  заколоть  или  отравить.  Он

действительно очень умен. И смел. Жаль, что ты его ненавидишь.

   Гойя злился на себя. Опять он все испортил. Каэтана не терпит  советов,

кажется, пора бы ему это знать. Она поступает как хочет, говорит и спит  с

кем хочет. Ничего глупее он не мог придумать, как  настраивать  ее  против

Пераля.

   Во всяком случае, Гойя понял, что  спорить  с  ней  бесполезно,  и  они

расстались друзьями. В ближайшие недели они виделись  часто.  Ни  о  своей

крупной ссоре, ни о смерти дона Хосе они не говорили. Недосказанное делало

их любовь еще мрачнее, еще безрассуднее, еще опаснее.

   Он много работал это время. Агустин  ворчал,  что  в  работе  принимают

участие только его рука и глаза, не душа. Агустин  снова  помрачнел,  стал

придирчивей, а Франсиско не оставался в долгу и  отвечал  ему  озлобленной

бранью.

   В душе он соглашался, что Агустин прав,  не  раз  его  мучила  мысль  о

незаконченном портрете старой маркизы. Ему очень хотелось довести  начатую

работу до конца.

   Он осведомился, не соблаговолит  ли  донья  Мария-Антония  уделить  ему

немного времени, ему нужны еще два-три сеанса,  чтобы  закончить  портрет.

Маркиза ответила через своего управляющего, что в ближайшие годы у нее  не

будет свободного времени. К письму был приложен чек на сумму, которая была

обусловлена при заказе.

   Письмо  он  ощутил,  как  пощечину.  Никогда  бы  маркиза  его  так  не

оскорбила, если  бы  не  была  убеждена  в  виновности  Каэтаны  и  в  его

совиновности.

   И Каэтана, обычно владевшая собой, тоже побледнела, когда он ей об этом

рассказал.

   Несколько дней спустя были оглашены те пожертвования и подарки, которые

в память покойного мужа герцогиня Альба сделала общинам и отдельным лицам.

Доктор Хоакин Пераль получил "Святое семейство" Рафаэля из галереи  дворца

Лирия.

   Среди мастеров разных времен и народов испанцы выше всех ставили именно

Рафаэля Санти, а этой картиной, изображающей святое семейство,  Иберийский

полуостров гордился как непревзойденным шедевром. Один из герцогов  Альба,

в бытность свою вице-королем Неаполя, вывез  эту  драгоценную  картину  из

Ночеры, и с тех пор герцоги Альба считали ее жемчужиной  своего  собрания.

Мадонна Рафаэля слыла покровительницей женщин из рода герцогов Альба. Если

донья Каэтана делала такой поистине царский  подарок,  да  еще  как  бы  в

память  умершего  мужа  врачу,  навлекшему  на   себя   подозрения,   это,

несомненно, значило, что она брала его под свою защиту. Если  был  виновен

он, значит была виновна и она.

   "Спокойствие, спокойствие", - приказывал  себе  Гойя,  когда  Мигель  и

Агустин сообщили ему о новой невероятной выходке Каэтаны.  Он  чувствовал,

что надвигается огромная красно-черная волна, которой он так  боялся,  что

сейчас он лишится слуха. Он напряг всю свою силу воли. Волна разбилась, не

докатившись до него: он слышал, что говорят. Он взглянул на пречистую деву

Аточскую и перекрестился.

   Подарив  свою  святую  покровительницу  другому,  эта  женщина  бросила

дерзкий вызов небу. Она бросила вызов маркизе, королеве, инквизиции,  всей

стране. Из всех ее выходок эта была самая  легкомысленная,  самая  гордая,

самая глупая, самая изумительная.

   На душу Гойи лег тяжелый страх за нее и за себя. Он не был трусом,  его

считали храбрым, но он знал, что  такое  страх.  Он  вспомнил,  как  часто

тайком  наблюдал  в  кабачке  за  тореадором  Педро  Ромеро  и  как  часто

убеждался, сколько страха в этом  смельчаке,  в  его  глазах,  в  складках

вокруг рта, в каждом его суставе.  И  как  часто  ему  самому  приходилось

подавлять страх. Опасность подстерегала на каждом шагу, за  каждым  углом.

Кошка, когда ест, все время озирается - не подкрадывается  ли  враг?  Надо

брать пример с  кошки.  Ты  погиб,  если  не  будешь  осмотрителен.  Страх

необходим,  если  не  хочешь  погибнуть,   если   хочешь   удержаться   на

поверхности.

 

   Это так. Но Каэтана

   Родилась на тех вершинах,

   Где бездумно и прекрасно

   Люди освобождены от

   Страха, что гнетет и мучит

   Всех других, не сопричастных

   К избранному кругу.

   Гойя

   Зависти был полон, видя,

   Как бездумна и бесстрашна

   Альба.

   Собственное сердце

   Показалось ему жалким

   И убогим по сравненью

   С необузданным и вольным

   Сердцем Каэтаны...

   Глубже,

   Злее он возненавидел

   Ненавистного Пераля.

   И он понял, что вовеки

   Он избавиться не сможет

   От необъяснимой этой

   Женщины.

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея