ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 31

   Полуодетый Гойя сидел в удобном кресле и смотрел, как  Каэтана  пьет  в

постели шоколад. Занавески  алькова,  где  стояла  широкая  кровать,  были

раздвинуты. В ногах и в изголовье кровати красовалось по античной  богине,

тщательно выточенной из ценного дерева; на каждой  груди  у  обеих  богинь

было по подсвечнику, и, хотя солнце уже давно стояло высоко, горели свечи.

Света они давали немного: комната  была  погружена  в  приятный  полумрак,

вдоль стен смутно виднелись фрески - аляповатая садовая панорама. В  самом

алькове  были  нарисованы  высокие  окна,  на  нарисованных  ставнях  были

нарисованы дразнящие  глазки,  сквозь  которые  могли  бы  пробиться  лучи

приснившегося  солнца,  и  было  приятно  здесь,  в  прохладной   комнате,

представлять себе, как, должно быть, жарко на улице.

   Привередница и лакомка Каэтана макала сладкое печенье в густой шоколад.

Дуэнья с опаской глядела на Каэтану, не капнет ли та на одеяло. Гойя  тоже

глядел на нее, ленивый, ублаготворенный. Все молчали.

   Каэтана кончила завтрак,  донья  Эуфемия  взяла  чашку;  Каэтана  томно

потянулась.

   Франсиско был безмятежно счастлив. Когда он приехал  вчера  на  закате,

Каэтана выбежала к нему навстречу, она слишком явно выказала свою радость,

что не подобает знатной даме, и обняла  его  в  присутствии  мажордома.  А

потом, пока он брал ванну и переодевался, болтала  с  ним  через  открытую

дверь. Всю дорогу он боялся, что застанет в Санлукаре гостей; он  заставил

ее долго ждать и не мог бы на нее сердиться, если бы она пригласила к себе

большое общество. Но никто не появился, даже доктор Пераль.  Они  сели  за

стол вдвоем. Ужин прошел очень весело, они болтали, предавались забавам, и

детским и не совсем детским, не было сказано  ни  одной  колкости,  и  всю

долгую страстную ночь его не мучили злые  думы,  он  пережил  удивительные

часы.

   Она откинула одеяло, села на кровати.

   - Вам незачем присутствовать при моем утреннем туалете, дон  Франсиско,

- сказала она. - Поспите еще немного, или займитесь  осмотром  замка,  или

погуляйте по саду. Мы встретимся  за  полчаса  до  обеда  у  бельведера  и

пройдемся вместе.

   Он рано пришел к бельведеру. Оттуда открывался чудесный вид  на  дом  и

окружающую местность.  Как  и  большинство  домов  здесь,  в  окрестностях

Кадиса, просторное здание было выдержано в  арабском  стиле;  очень  белые

стены были прорезаны редкими окнами, с  плоской  кровли  целилась  в  небо

стройная дозорная башня. Сады спускались террасами.  Широкий  Гвадалквивир

лениво катил  свои  волны  в  море.  Плодородная  долина,  в  которой  был

расположен город Санлукар, раскинулась среди голых песков, словно  зеленый

оазис; далеко по обе стороны  от  пышных  виноградников  и  оливковых  рощ

простиралась желтовато-белая плоская равнина. Среди песков томились чахлые

рощи сосен и пробковых  дубов.  Волнами  набегали  дюны.  Слепила  белизна

солончаков. Гойя равнодушно смотрел на ландшафт.  Не  все  ли  равно,  что

вокруг - пьедраитские горы или санлукарские дюны, важно,  что  он  один  с

Каэтаной, вдали от двора, вдали от Мадрида.

   К нему подошел доктор  Пераль.  Началась  неторопливая  беседа.  Пераль

рассказал историю дома, стоящего перед ними. Его построил  граф  Оливарес,

всесильный министр Филиппа IV, тот, которого  так  часто  писал  Веласкес;

свои последние горькие годы изгнания  Оливарес  прожил  здесь.  Затем  дом

достроил его племянник и наследник, дон Гаспар де  Аро,  и  по  его  имени

замок стал называться "Каса де Аро".

   Потом, не дожидаясь вопросов, Пераль  рассказал  о  событиях  последних

недель. Давать званые вечера донья Каэтана, разумеется, не могла, ведь она

еще носит траур, все же у  нее  часто  бывали  гости  из  Кадиса,  Хереса,

приезжали даже из Севильи. "Где кость повкусней, там и свора  кобелей",  -

вспомнил Гойя старую поговорку. Ездили и они в Кадис, в  городской  дворец

герцогини, тамошнюю Каса де Аро.  Один  раз  Каэтана,  правда  под  густой

вуалью, поехала в Кадис на _корриду_ - бой быков; и  тореадор  Костильярес

гостил два дня здесь в замке. Гойя, конечно, не ждал, что Каэтана, подобно

дамам  из  Пепиных  романсов,  будет  стоять   на   сторожевой   башне   и

высматривать, не  едет  ли  он;  и  все  же  слова  Пераля  испортили  ему

настроение.

   Пришла и  Каэтана  со  своей  свитой:  дуэньей,  пажом  Хулио,  арапкой

Марией-Лус, собачкой Доном Хуанито и несколькими кошками.  Она  оделась  с

особой тщательностью, несомненно, для Гойи, чему он очень порадовался.

   - Хорошо, - сказала она, - что сейчас уже не те  времена,  как  в  пору

наших прабабок, когда вдова должна была носить траур до самой  смерти  или

до нового замужества.

   Гойя был поражен, как спокойно она говорила о своем вдовстве.

   Пераль попросил разрешения удалиться. Они же  всем  кортежем  пошли  по

садам; с обеих сторон, подняв хвосты, шествовали кошки.

   - Пожалуй, сейчас вы еще чуточку более властно указуете  перстом  вниз,

Каэтана, - сказал он, - других перемен я в вас не замечаю.

   - А вы еще  чуточку  сильнее  выпячиваете  нижнюю  губу,  Франсиско,  -

отпарировала она.

   В саду было много солнечных часов, одни - с нарисованной стрелкой.

   - Граф Оливарес, - объяснила донья Каэтана, - должно быть, стал  здесь,

в изгнании, чудаком. Очевидно, он мечтал остановить время, пока  созвездия

не будут к нему опять благосклонны.

   Сели за  легкую  трапезу.  Вдоль  стен  столовой  шли  блеклые  фрески,

изображающие  сад  с  бесконечными  колоннами,  были  тут  и  гирлянды,  и

египетские мотивы. И здесь нарисованная стрелка солнечных часов показывала

тот же час.

   После трапезы Каэтана попрощалась. Гойя пошел к себе  в  спальню,  было

очень жарко, он лег голым в постель для  долгой  сиесты.  На  него  напала

лень, ничего не хотелось. В его жизни это случалось редко. Всегда он бывал

занят разными планами, не мог лежать в постели и думать о ближайшем дне, о

ближайшей неделе, о новых задачах. Но сегодня нет. Сегодня  он  не  жалел,

что его охватила дрема, не считал  это  потерей  времени,  он  с  радостью

чувствовал, как сон обволакивает его своей пеленой, как он теряет ощущение

собственного тела. Он заснул крепко и проснулся счастливым.

   И следующие дни походили на  этот  первый  день,  такие  же  неспешные,

счастливые, удовлетворенные. Каэтана и он большую часть времени  проводили

вдвоем. Пераль почти не мешал. От Эуфемии у Каэтаны не было секретов,  она

не стеснялась ее.  Однажды  Каэтана  и  Франсиско  сидели  полураздетые  в

комнате  со  спущенными  занавесками,  было  жарко.  Каэтана  обмахивалась

веером. Вошла Эуфемия с охлаждающим лимонадом. Увидела веер,  споткнулась,

уронила бокал с лимонадом, подбежала к Каэтане, выхватила у нее веер.

   - Как можно этим веером, - крякнула она, - когда вы в таком виде! - Это

был веер с изображением пресвятой девы дель Пилар.

   Даже такого рода происшествия были волнующими  событиями  в  Санлукаре.

Они оба - и Франсиско, и Каэтана - много пережили;  а  таких  безмятежных,

счастливых дней, как сейчас, пожалуй, ни разу еще не было у них в жизни, и

оба наслаждались ими.

   Работал он мало. Не притрагивался к холсту, кисти, палитре;  со  времен

его ученичества это были первые недели, что он не  писал.  Зато  он  много

рисовал, но только для собственного удовольствия. Он зарисовывал все,  что

ему нравилось в повседневной Каэтаниной жизни.  Как-то  она  спросила,  не

хочет ли он ее написать, например, в виде махи.

   - Давай поживем бездельниками, - попросил он. - Когда я пишу, я  думаю.

Давай поживем без дум.

   - Сколько у тебя, собственно, имен? - спросил он в  другой  раз,  увидя

официальный документ, где перечисление ее  титулов  занимало  чуть  ли  не

страницу. Идальго имели право на  шесть  имен,  гранды  -  на  двенадцать,

гранды первого ранга были ограничены в количестве имен. Носить много  имен

было хорошо; это значило пользоваться  заступничеством  многих  святых.  У

Каэтаны было тридцать одно имя, она  перечислила  их:  "Мария  дель  Пилар

Тереса Каэтана Фелисия Луиза Каталина  Антония  Исабель..."  и  еще  много

других. Он сказал, что при всей своей хорошей памяти  не  может  запомнить

столько имен, но в одном он уверен - у нее столько же лиц, сколько имен.

   - Перечисли мне еще раз твои имена, - попросил он. - Имя за именем, я к

каждому нарисую соответствующее лицо.

   Она называла имена, он рисовал,  обе  женщины  -  Каэтана  и  дуэнья  -

смотрели. Он рисовал быстро, смело, весело, остро, и лица, хотя  все  это,

несомненно, были лица  Каэтаны,  были  совсем  разные.  Иные  приветливые,

другие неприятные, злые.

   Каэтана смеялась.

   - Ну как, я тебе нравлюсь, Эуфемия? - обратилась она к дуэнье.

   - Вы, господин  первый  живописец,  рисуете  замечательно,  -  ответила

дуэнья Эуфемия, - но лучше бы перестали. Нехорошо оставлять это на бумаге,

не приведет это к добру.

   - Будьте любезны, следующее имя! - попросил Гойя.

   - Сусанна, - сказала Каэтана.

   И Гойя опять принялся  рисовать.  Продолжая  рисовать  и  не  глядя  на

дуэнью, он спросил:

   - Уж не считаете ли вы меня колдуном, донья Эуфемия?

   Дуэнья ответила, осторожно выбирая слова:

   - Я так думаю, ваше превосходительство, если искусство - божий дар, так

его надо главным образом употреблять на изображение святых.

   Гойя, продолжая рисовать, заметил:

   - Я написал многих святых. В целом  ряде  церквей  висят  картины  моей

работы, донья Эуфемия. Одного  святого,  Франсиско  де  Борха,  я  рисовал

девять раз для герцогов Осунских.

   - Да, - подтвердила Каэтана, - герцоги Осунские очень  гордятся  своими

святыми. У нас, у герцогов Альба, нет своих фамильных святых.

   Гойя окончил  рисунок;  аккуратно  поставил  он  имя  и  номер:  "N_24.

Сусанна".  С  листа  смотрела  Каэтана  -   очаровательная,   насмешливая,

непроницаемая. Эуфемия с явным неодобрением обратилась к своей питомице.

   - Лучше было бы, моя ласточка, - сказала она  умоляющим,  но  в  то  же

время решительным тоном, - чтобы некоторых из этих листков совсем не было.

Попросите господина первого королевского живописца разорвать "Сусанну", да

и другие рисунки тоже. Накликают эти портреты злых  духов,  поверьте  мне.

Можно? - и она уже схватила "Сусанну".

   - Оставь, слышишь! - крикнула Каэтана и не то в шутку,  не  то  всерьез

накинулась на дуэнью. Та выставила ей навстречу золотой крест, висевший  у

нее на шее, чтоб отогнать злого духа, который, несомненно, уже вселился  в

ее ласточку.

   Несколько раз, утром или после полудня, когда Каэтана спала,  Франсиско

отправлялся, верхом на муле в Санлукар. Там в харчевне "Четырех наций" пил

он херес из росшего в  окрестностях  винограда  и  болтал  с  посетителями

кабачка - мужчинами в больших белых круглых шляпах, не снимавшими и  летом

своих неизменных  фиолетовых  плащей.  Древний  город  Санлукар  -  многие

производили его название от Люцифера  -  был  прославлен  и  ославлен  как

исконное  местопребывание  бедовых  парней,  которые   от   всего   сумеют

отбрехаться и отвертеться. Пикаро, герой старых  плутовских  романов,  был

здесь у себя дома, и  махо  гордился,  если  мог  назвать  Санлукар  своей

родиной. Город разбогател на контрабанде. И сейчас, когда Кадис с моря был

осажден сильной английской эскадрой, тут кипела жизнь и делались  дела.  В

кабачок постоянно заглядывали погонщики мулов в  своей  красочной  пестрой

одежде, они были мастера рассказывать всякие были и небылицы, каких больше

ни от кого не услышишь. Так вот с этими _мулетеро_  и  с  другими  гостями

Гойя вел неторопливые беседы, полные всяких намеков, он понимал  их  язык,

их повадки, а они понимали его.

   Иногда он отправлялся верхом в какое-нибудь местечко по соседству  -  в

Бонансу или Чипиону. Дорога проходила редким лесом, среди каменных  дубов,

по светло-желтым дюнам, повсюду  ослепительно  сверкали  белые  солончаки.

Однажды среди песков он снова увидел эль янтар, полуденный призрак, не  то

черепаху, не то человека. Призрак полз лениво,  нагоняя  скорее  сон,  чем

страх, в полном соответствии со своим вторым именем "ла сьеста".  Он  полз

своей дорогой медленно и неудержимо, но на этот раз  не  на  Франсиско,  а

куда-то в сторону. Гойя, остановив мула, долго смотрел ему вслед. С берега

моря доносились крики играющих детей, скрытых за дюнами.

   Дома его ждало  письмо  из  Кадиса.  Сеньор  Себастьян  Мартинес  хотел

пожертвовать храму Санта-Куэва три образа и спрашивал первого  придворного

живописца, согласен ли он принять этот заказ? Сеньор Мартинес  был  широко

известен как владелец самого большого торгового флота в Испании,  торговля

с  Америкой  в  значительной  мере  была  в  его  руках;  он  слыл  щедрым

покровителем искусств.  Предложение  пришлось  Гойе  по  душе.  С  сеньора

Мартинеса он мог запросить высокую цену, а работа  для  храма  Санта-Куэва

была  желанным  предлогом  -  она  могла  оправдать   перед   двором   его

затянувшийся "отпуск для поправки здоровья". В душе он  еще  подумал,  что

такой богоугодный труд может искупить то греховное, что есть в его страсти

и в его счастье. Он решил переговорить с  сеньором  Мартинесом  лично;  до

Кадиса было всего несколько часов езды.

   Когда он поделился с Каэтаной своим намерением, она  сказала,  что  это

очень кстати, она сама хотела предложить  ему  поехать  вместе  с  ней  на

несколько дней в Кадис. Теперь, во время войны, там большое  оживление,  и

театр там хороший. Решено было в конце недели отправиться в Кадис.

   Этой ночью Гойя не мог заснуть. Он подошел к окну.  Была  почти  полная

луна; Гойя смотрел через сад на блестевшее вдалеке море.

 

   Там в задумчивом молчанье,

   В тишине, дыша прохладой,

   Медленно в саду гуляла

   Каэтана.

   Он спросил себя: сойти ли

   К ней? Она же и не взглянула

   На его окно. И Гойя

   Не спустился в сад.

   Неслышно

   Госпожу сопровождали

   Кошки... Тихими шагами

   Поднималась по террасам

   И потом опять спускалась,

   Освещенная тем бледным,

   Нежным и неверным светом.

   У окна стоял Франсиско

   И глядел, как по аллее

   Медленно она бродила.

   И, подняв хвосты, за нею

   Шли торжественно и чинно

   Кошки.

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея