ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 33

   Каэтана попросила Гойю подняться с ней на мирадор - дозорную башню.  Но

на этот раз она не прошла мимо  запертой  двери  на  середине  лесенки,  а

отперла ее и предложила Франсиско войти.

   Из маленькой полутемной каморки на них пахнуло  застоявшимся  воздухом.

Каэтана открыла ставни, и свет хлынул потоком. Комнатка была почти  пуста,

на стене висела одна-единственная картина  средней  величины  в  роскошной

раме, перед ней стояли два удобных, сильно потертых кресла.

   - Присядьте, дон Франсиско, - пригласила Каэтана с чуть заметной и, как

ему показалось, лукавой усмешкой.

   Он вгляделся в картину. На ней была изображена мифологическая  сцена  с

мускулистыми  мужчинами  и  пышнотелыми  женщинами;  вышла  она,  по  всей

вероятности, из мастерской Петера Пауля Рубенса и даже из-под кисти далеко

не самых одаренных его учеников.

   - У вас есть картины получше, - заметил Франсиско.

   Каэтана нажала кнопку в стене. Мифологическая картина, должно быть  под

действием пружины, отодвинулась в  сторону,  и  за  ней  открылось  другое

полотно.

   Франсиско  вздрогнул,  вскочил,   обошел   кресло.   Лицо   его   стало

сосредоточенным, почти суровым от напряженного внимания,  нижнюю  губу  он

выпятил. И весь превратился в зрение, в созерцание.

   Картина изображала лежащую женщину; опершись на локоть, она смотрится в

зеркало, к зрителю она обращена спиной. Женщина  была  нагая.  В  зеркале,

которое держал коленопреклоненный крылатый мальчуган, смутно виднелось  ее

лицо. Но эту нагую женщину писал не иностранец,  она  была  создана  не  в

Антверпене и не в Венеции - таких картин, вывезенных из-за границы, немало

висело в королевских дворцах и даже в замках кое-кого из грандов: нет,  та

картина,  перед  которой  стоял  сейчас  Франсиско,  была  написана  рукой

испанца, ее  мог  написать  только  один  мастер  -  Дьего  Веласкес.  Без

сомнения, именно об этой картине  рассказывал  Гойе  дон  Антонио  Понс  и

упоминал  Мигель.  Это   была   именно   она,   дерзновенная,   запретная,

пресловутая, прославленная  "Dona  Desnuda  -  нагая  женщина"  Веласкеса,

Психея или Венера, как бы ее не называли,  главное,  что  самая  настоящая

нагая женщина. Она не была розовой и пухлой или белой и  толстой,  она  не

была ни тициановской итальянкой,  ни  рубенсовской  голландкой,  она  была

пленительной испанской  девушкой.  Значит,  она  -  веласкесовская  "Нагая

женщина" - существовала на самом деле, и Франсиско Гойя стоял перед ней.

   Он забыл, что картине полтораста лет, забыл, что  он  в  Кадисе  и  что

рядом с ним Каэтана. Он смотрел на картину, как будто она только что вышла

из-под кисти его  собрата,  смотрел  на  самую  дерзновенную  и  запретную

картину своего собрата Веласкеса - на "Нагую женщину".

   Каждый человек  берет  себе  за  образец  жизнь  другого  живущего  или

умершего человека. И Франсиско Гойя, если бы мог,  попросил  бы  у  судьбы

мастерство и славу Веласкеса; он считал, что в Испании есть  один  великий

художник - Дьего Веласкес. Наряду с природой вторым учителем Гойи был  дон

Дьего, и он всю жизнь стремился постичь тайну его мастерства. И вот теперь

перед ним была эта большая, новая, таинственная, знаменитая  на  весь  мир

картина. Скорый на ощущение и восприятие,  скорый  на  любовь,  ненависть,

почтение и презрение, Гойя  меньше  чем  за  полминуты  успел  восхититься

картиной и отвергнуть ее.

   Восхитило его то,  в  какой  естественной  позе  лежит  эта  прелестная

женщина, причем поза ничуть не кажется  безжизненной;  у  него  самого,  у

Франсиско, люди часто не лежали и не сидели, а парили в воздухе.  Восхитил

его ловкий прием собрата живописца, показавшего  лицо  женщины  в  неясном

отражении зеркала, с тем чтобы все внимание  зрителя  было  направлено  на

изумительные линии тела, на  очертания  лежащей  чисто  испанской  женской

фигуры с тонкой талией и сильно развитым тазом.

   Однако больше всего восхитило его то, что дон Дьего отважился  написать

такую картину.  Запрет  инквизиции  изображать  нагое  тело  был  строг  и

непреложен, и никакой другой испанский живописец  не  посмел  бы  написать

этот воплощенный соблазн - нагую женскую плоть. Как бы ни  был  дон  Дьего

защищен милостью короля или какого-нибудь могущественного мецената, однако

и при дворе Филиппа IV, несомненно, пользовались властью и влиянием попы и

святоши, а настроения повелителей очень переменчивы.

   Веласкес написал эту женщину потому, что его соблазняло  показать,  что

наготу можно изобразить иначе, чем ее изображали Рубенс или Тициан. Он  не

побоялся опасности,  ибо  был  великим  художником  и  в  своей  испанской

гордости хотел доказать, что мы, испанцы, способны и на это.

   Он это доказал. Какая изумительная гамма тонов - перламутровый  оттенок

тела, темно-каштановые волосы, прозрачная белизна вуали,  зеленовато-серая

поверхность зеркала, малиновые ленты на голом мальчугане, чуть  намеченные

радужные переливы его крыльев. Нагая женщина была написана нежной, мягкой,

строгой и изящной кистью, без дешевых эффектов, без откровенного,  бьющего

в  глаза  сладострастья,  какое  исходит  от   женских   тел,   написанных

итальянцами и голландцами. Наоборот, в этой картине было что-то суровое: и

черные  краски  покрывала,  на  котором  лежит  женщина,  и  темно-красный

занавес, и черная рама зеркала  -  словом,  весь  ее  строгий  колорит  не

допускал вольных мыслей. Дон Дьего был испанец. Он не воспринимал  красоту

и любовь как нечто легкое, игривое, для него они  были  чем-то  суровым  и

диким и часто служили преддверием к тяжелому и трагическому.

   Франсиско смотрел и восхищался. Должно быть, дон  Дьего  так  и  хотел,

чтобы смотрели и восхищались. Однако, если художник написал женское тело в

тех чудесных красках, какие даны ему природой, но написал  так,  что  люди

восхищаются и остаются холодны, значит, что-то тут неладно. Допустим,  что

дон Дьего достиг того искусства без ненависти и любви, той бесстрастности,

о которой столько болтали Рафаэль Менгс и его покойный  шурин,  -  словом,

вершины мастерства, но если бы ему, Франсиско, дьявол;  задаром  предложил

сейчас такое мастерство, он бы отказался, он бы ответил: "Muchas  gracias,

no!"

   Хорошо,    что    на    свете    существует     это     восхитительное,

торжественно-радостное и строгое изображение нагой женщины. Но хорошо, что

не он, Гойя, создал его. И  он  почувствовал  себя  счастливым  не  только

потому, что не покоится в пышном склепе церкви Сан-Хуан Баутиста, а вообще

потому, что он художник Франсиско Гойя, а не Дьего Веласкес.

   Вдруг раздался пронзительный, скрипучий голос.

   - Это очень ленивая дама, - говорил голос, - сколько я  ее  помню,  она

все лежит на диване и только знает, что смотреться в зеркало.

   Гойя испуганно обернулся. Он увидел уродца, сгорбленного и  скрюченного

старичка в очень пестрой одежде, увешанной медалями и высшими орденами.

   - Зачем ты людей пугаешь, Падилья,  -  укоризненно,  но  мягко  сказала

Каэтана и объяснила Гойе, что карлик - придворный шут ее покойного деда  и

зовут его Падилья; он живет здесь на попечении старика  управителя  и  его

жены, дичится людей и редко выползает на свет божий.

   - Умно сделала Dona Desnuda, что поселилась у нас, в Кадисе, -  скрипел

Падилья. - Больше бы ее никуда  не  пустили.  А  ведь  она  дама  знатная,

поистине  грандесса  первого  ранга.  Целых  полтораста  лет  пальцем   не

шевельнула.

   Всякая работа считалась для гранда зазорной.

   - Уходи, Падилья, не мешай господину первому живописцу, -  все  так  же

ласково сказала Каэтана.

   Падилья поклонился, звякнул орденами и исчез.

   Каэтана сидела в кресле, она подняла глаза к Гойе и, улыбаясь, спросила

его с жадным любопытством:

   - По-твоему, Падилья прав? Она  _действительно_  была  грандесса?  Ведь

известно же, что знатные дамы голыми позировали Тициану и Рубенсу. - И она

повторила  своим  резковатым  детским  голоском.  -  По-твоему,  она  была

грандессой, Франчо?

   До этой минуты Гойя думал только о художнике и его картине и ни на  миг

не задумался о натуре. Теперь же, когда Каэтана спросила его, у него сразу

явился уверенный ответ; он не мог ошибиться, слишком хороша  была  у  него

зрительная память.

   - Нет, она не грандесса, она маха, - сказал он.

   - А может, и маха и грандесса? - заметила Каэтана.

   - Нет, - с прежней уверенностью возразил Франсиско. - Это та же, что  и

на картине "Пряхи". Та, что сматывает пряжу с мотовила. Вспомни ее  спину,

шею, руку, вспомни плечи, волосы, всю осанку.

 

   Ну, конечно, не грандесса,

   А простая маха! - твердо

   Заключил он.

   Каэтана

   Не могла картину вспомнить.

   Но, наверно, прав Франсиско.

   И она была весьма

   Разочарована. Иначе

   Представлялось ей все это.

   И простым нажатьем кнопки

   Обнаженную богиню

   Или же нагую пряху

   Вновь заботливо закрыла

   Мифологией.

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея