ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 34

   За ужином  Каэтана  рассказывала  о  своем  прошлом;  должно  быть,  ее

побудило к этому появление придворного шута Падильи.

   Ребенком она часто бывала здесь, в Кадисе, со своим дедом,  двенадцатым

герцогом Альба. Дед слыл самым гордым человеком в Испании: никого во  всем

государстве не считал он равным себе по рангу, кроме короля,  да  и  того,

третьего по счету Карлоса, он презирал за грубость. Некоторое время  Альба

был послом во Франции и поражал торжественностью и пышностью своих приемов

дворы Людовиков XV и XVI. По возвращении он  бросил  дерзкий  вызов  отцам

инквизиторам; хотя он и чтил обычаи, но по своему высокому  положению  мог

позволить себе быть "философом", вольнодумцем, что не  разрешалось  никому

другому. Назло инквизиции он добыл себе  из  ее  застенков  одного  юношу,

которого пытками превратили там в калеку, - это и был сегодняшний  карлик,

- выдрессировал его в придворного шута, научил дерзким и крамольным речам,

назвал Падильей в честь вождя знаменитого восстания и  навешивал  на  него

свои собственные ордена и регалии.  Никто,  кроме  шута,  не  был  достоин

разделять общество герцога Альба. Именно  потому,  что  дед  так  гордился

своим вольнодумством, он часто и охотно бывал в Кадисе; благодаря торговым

связям с заграницей Кадис всегда был полон иноземных  купцов  и  по  праву

считался самым просвещенным городом Испании.

   - Дедушка воспитывал меня в принципах Руссо, - с  улыбкой  рассказывала

Каэтана. - Учиться  я  должна  была  трояким  способом:  через  посредство

природы, собственного опыта и счастливого случая...

   Гойя ел, пил и  слушал.  Так  вот  каковы  были  настоящие  гранды.  Их

высокомерие граничило с чудачеством. Один остановил часы и время, пока был

в  опале.  Другой  держал  злюку  шута  и  больше  никого  не   удостаивал

разговором.

   Взять хотя бы Каэтану. К ее услугам семнадцать пустующих дворцов,  и  в

одном из них все эти годы ее ждал  придворный  шут,  о  котором  она  даже

думать забыла.

   Гойя ел с ней, спал с ней, она была ему ближе всех на  свете  и  дальше

всех на свете...

   На следующий день в Кадис прибыл весь домашний штат Каэтаны,  и  с  тех

пор Франсиско редко бывал с ней наедине. Теперь,  во  время  войны,  Кадис

мало-помалу стал настоящей столицей  Испании:  сюда  то  и  дело  наезжали

придворные, высшие чины королевства, члены совета по делам  Индии,  и  все

они желали засвидетельствовать почтение герцогине Альба.

   Франсиско тоже встречал немало друзей и знакомых из Мадрида.  Он  очень

обрадовался и нисколько не был удивлен, когда в  один  прекрасный  день  в

качестве заместителя дона Мануэля объявился и сеньор Мигель Бермудес.

   Мигель, разумеется,  завел  разговор  о  политике.  Дон  Мануэль  опять

переменил фронт; положение такое, что ему выгоднее  всего  столковаться  с

реакционной знатью и с церковью,  и  теперь  он  тормозит  те  либеральные

начинания, которые  сам  же  вводил.  Во  внешней  политике  он  проявляет

нерешительность. Новый французский  посол  Трюге  -  человек  спокойный  и

разумный. С ним дону Мануэлю еще труднее найти верный тон, чем с блаженной

памяти Гильмарде: то  он  держит  себя  чересчур  заносчиво,  то  чересчур

раболепно.

   - А что же сталось с Гильмарде? - спросил Гойя.

   Мигель ответил, что прежний посол не успел вернуться в Париж,  как  его

пришлось отправить  в  сумасшедший  дом.  Гойе  стало  жутко  -  он  своим

портретом как будто  накликал  на  Гильмарде  такую  участь.  По-видимому,

продолжал Мигель, его  свели  с  ума  тщетные  старания  понять  внезапные

перемены в общественной жизни Франции и идти с ними в  ногу.  Он  еще  мог

кое-как примириться с переходом от революционного радикализма к  умеренной

буржуазной демократии, но ему, видимо, оказалось не под силу  сделать  еще

более крутой поворот в сторону откровенной плутократии.

   Вскоре в качестве поверенного испанского государственного банка в Кадис

приехал и молодой Кинтана. Вместе с Мигелем он навестил Франсиско  в  Каса

де Аро; герцогиня и доктор Пераль присутствовали при этом визите.

   Кинтана просиял, увидев Франсиско, и  сразу  же  принялся  восторгаться

"Семейством короля Карлоса".

   - Вы спасли Испанию от духовного оскудения, дон Франсиско, - воскликнул

он.

   - Каким образом? - осведомилась герцогиня.

   Она  сидела,  ослепительно  красивая,  в  своем   черном   одеянии   и,

по-видимому, ничуть не  сердилась,  что  Кинтана  уделяет  гораздо  больше

внимания Гойе, чем ей; без стеснения разглядывала  она  гостя,  способного

так искренне восхищаться; сама она  поощряла  искусство,  потому  что  это

приличествовало грандессе, но без особого увлечения.

   - Наша Испания волочит за  собой,  точно  цепь,  свою  историю  и  свои

традиции, - принялся разъяснять Кинтана, - и  человек,  который  пришел  и

показал, во что обратились  первоначально  столь  священные  установления,

совершил великое дело. Поймите, донья Каэтана, - горячо втолковывал он ей,

- в наши дни король, скажем,  католический  король,  хоть  и  облечен  еще

внешними признаками власти, но на самом деле сан его превратился в  ничто,

корона стала устарелым головным убором; для управления государством теперь

нужнее конституция, чем скипетр. И все это показано в "Семействе Карлоса".

   - И что только вам не мерещится, молодой человек! - заметил Гойя.

   Пераль попросил, чтобы Кинтана подробнее рассказал о картине.

   - Вы ее не видели? - с удивлением спросил молодой поэт. -  И  вы  тоже,

ваша светлость?

   - Вам, должно быть, не известно, дон Хосе,  что  я  нахожусь  здесь  не

вполне по доброй воле, - приветливо  пояснила  Каэтана,  -  я  изгнана  из

Мадрида.

   -  Простите  мою  забывчивость,  ваша  светлость,  -  с  милым  смешком

извинился Кинтана. - Конечно же, вы не могли видеть картину. Но описать ее

словами невозможно, это никому не под силу, - и он тотчас же  принялся  ее

описывать, восторгаясь богатством палитры  и  реалистическим  изображением

лиц, обнаженно, резко  и  уродливо  выделяющихся  на  фоне  этого  разгула

красок. Он говорил так, будто Гойи при этом не было.

   - Художник употребил здесь особый прием, -  пояснял  он,  -  при  таком

обилии фигур  показал  так  мало  рук.  Благодаря  этому  еще  резче,  еще

обнаженнее выступают лица над сверкающими мундирами и парадными робронами.

   - Если бы мне больше заплатили, я написал бы больше рук, - сухо вставил

Гойя, - за руки я беру дорого.

   Но поэта это не остановило:

   - Все мы считали, что Испания одряхлела. Но вот явился Франсиско Гойя и

показал  нам,  как  она  еще  молода,  Франсиско  Гойя  поистине  художник

молодости.

   - Ну, ну, - запротестовал Гойя; он сидел в кресле, немного сгорбившись,

обрюзгший  пятидесятилетний  мужчина,  тугой  на  ухо  и  вообще  порядком

потрепанный жизнью, и как-то дико было слышать, что Кинтана  называет  его

художником молодости. Однако никто не засмеялся.

   - Последние картины дона Франсиско свидетельствуют  о  том,  что  нашей

Испании суждено было породить трех  бессмертных  художников  -  Веласкеса,

Мурильо и Гойю - закончил свою речь Кинтана.

   Мигель, неисправимый коллекционер, ухмыльнулся про себя при мысли,  что

у него пять полотен Гойи, и пошутил:

   - Чувствую, что приказ Карлоса III, воспрещающего вывозить  за  границу

полотна Веласкеса и Мурильо, требует дополнения - в нем  недостает  твоего

имени, Франсиско.

   - При этом Веласкесу было куда легче, - рассуждал вслух Кинтана,  -  он

всей душой почитал короля и дворянство: в его время это было закономерно и

естественно. Он мог и должен был чувствовать свое  единство  с  королем  и

двором. С его точки  зрения,  высшей  задачей  испанского  художника  было

прославление монархической идеи, и, чтобы выполнить  свое  призвание,  ему

нужно было самому быть аристократом, сознавать  себя  причастным  к  этому

кругу. Гойя  же  насквозь  антиаристократ,  и  это  правильно  для  нашего

времени. Он смотрит  на  короля  таким  же  проницательным  взглядом,  как

смотрел Веласкес, но только в нем самом есть что-то  от  махо,  он  -  это

Веласкес, вышедший из народа, и в живописи его есть живительная грубость.

   - Надеюсь, вы не обидитесь, дон Хосе, - благодушно ответил Гойя, - если

я по своей антиаристократической грубости напомню вам старинную поговорку:

"Три волоса мне вырвешь - я смолчу, на четвертом не спущу".

   Кинтана рассмеялся, и разговор перешел на другие темы.

 

   А позднее Каэтана

   Гойе весело сказала,

   Что его друзья, конечно,

   Образованные люди.

   Но, увы, при всем при этом

   Ни того и ни другого

   Не могла б она представить

   В роли своего кортехо.

   "Странно, - продолжала Альба

   С безграничным простодушьем,

   Не смущаясь тем, что этот

   Разговор не из приятных

   Для Франсиско. - Очень странно,

   Что такие образованные

   Люди, как Бермудес,

   Или твой поэт Кинтана,

   Или мой Пераль, ни разу

   У меня не вызывали

   Никаких желаний..."

 

 

 

 
Благодарим:
Железобетонные днища каналов на pliti-gbi.ru/catalog/lotki-i-pokrytiya/dnishha-kanalov недорого.
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея