ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 38

   Долгие часы просидел Франсиско без движения, в тупом отчаянии. В  мозгу

его неустанно кружились все те же бессмысленные слова: "Сам виноват, с ума

сошел, схожу с ума... совсем меня доконала, стерва, сам виноват...  теперь

мне крышка". Потом он стал повторять эти слова  вслух,  очень  громко.  Он

надеялся услышать их, хоть и знал, что  не  услышит.  Подошел  к  зеркалу,

увидел, как открывается и закрывается рот, но ничего не услышал. Раньше во

время приступов он сначала переставал слышать высокие ноты и лишь потом  -

низкие. Он заговорил очень низким басом, очень громко. Не услышал  ничего.

Раньше во время приступов до него доносился слабый отзвук  очень  сильного

грохота. Он швырнул об пол вазу, увидел, как  она  разлетелась  на  мелкие

кусочки, и не услышал ничего.

   - Сам виноват, - сказал он, - надула,  провела,  одурачила.  Дочку  мою

убила, карьеру мне загубила, отняла слух.

   Бешеная злоба охватила  его.  Он  сыпал  проклятиями.  Разбил  зеркало,

отражавшее  ее  образ.  С  удивлением  посмотрел   на   свою   изрезанную,

окровавленную руку. Потом затих, покорился, скрежеща зубами.

   - Tragalo, perro - на, ешь, собака! - сказал он себе и опять  застыл  в

тупом отчаянии.

   Пришел Пераль. Старался говорить как можно отчетливее, чтобы  Франсиско

мог  читать  у  него  по  губам.  А  тот  сидел,  как  воплощение  упрямой

безнадежности. Пераль написал ему: "Я  дам  вам  успокоительную  микстуру.

Ложитесь в постель".

   - Не желаю! - крикнул Гойя.

   "Будьте благоразумны, - писал Пераль. - Выспитесь - и все пройдет".

   Он вернулся с микстурой. Гойя выбил у него склянку.

   - Меня вам не удастся прикончить, - сказал он  на  этот  раз  тихо,  но

очень сурово, и сам не знал, выговорил ли он эти слова вслух.

   Пераль посмотрел на него задумчиво и даже сочувственно и вышел,  ничего

не сказав. Через час он вернулся.

   - Дать вам сейчас микстуру? - спросил он.

   Гойя не ответил, только выпятил нижнюю губу.

   Пераль приготовил лекарство, Гойя выпил.

   Медленно,  просыпаясь  от   нескончаемого   сна,   возвращался   он   к

действительности. Увидел, что рука у  него  перевязана.  Увидел  на  месте

разбитого зеркала новое, не оскверненное лживым  обликом  Каэтаны.  Встал,

прошелся по комнате, попробовал, не услышит  ли  чего.  Со  всего  размаха

опустил стул на каменные плиты пола. Да, легкий звук долетел  до  него.  С

отчаянным страхом повторил он испытание. Да, звуки были  еле  внятные,  но

шли они, бесспорно, извне. Он  не  совсем  оглох.  Значит,  есть  надежда,

должна быть надежда. Пришел Пераль. Он не стал его успокаивать,  а  просто

сообщил, что послал в Кадис за врачом, который считается сведущим по таким

болезням.

   Гойя пожал плечами и прикинулся совсем глухим.  Но  всеми  силами  души

цеплялся за свою надежду.

   В то же утро, но попозже, как раз, когда он  обычно  ходил  к  Каэтане,

пришла она сама. У него дух захватило от горькой радости.  Он  думал,  что

она уехала со своим красавчиком, как собиралась;  не  такая  она  женщина,

чтобы нарушить свои планы только из-за его болезни. Но нет, она здесь. Она

заговорила с ним, стараясь как можно отчетливее произносить каждое  слово.

Он был слишком возбужден, чтобы понимать ее, да и не хотел. Он молчал. Она

довольно долго просидела не шевелясь, потом нежно погладила его по лбу. Он

отвел голову. Она посидела еще немного и ушла.

   Приехал врач из Кадиса.  Писал  Гойе  утешительные  слова,  говорил  их

раздельно, чтобы можно было читать по губам. Потом быстро и много  говорил

с Пералем. Опять писал Гойе, что высоких звуков он долго не будет слышать,

зато будет слышать низкие. Это подтверждение еще больше обнадежило Гойю.

   Но на следующую ночь к  нему  опять  явились  все  призраки,  какие  он

перевидел за свою богатую видениями жизнь. У них были  кошачьи  и  собачьи

морды, они пялили на него огромные совиные глаза,  протягивали  гигантские

когти, размахивали  громадными  крыльями  нетопырей.  Стояла  непроглядная

ночь, он жмурил глаза и все-таки  видел  их,  видел  их  мерзкие  морды  и

миловидные лица,  которые  были  еще  страшней.  Он  чувствовал,  что  они

обступили его, уселись в кружок, дышат на него своим смрадным дыханием,  и

в оглушительной, мертвой тишине, в которую он был  теперь  замурован,  они

казались еще грознее, чем раньше.

   Под утро, когда забрезжил рассвет, на  Франсиско  обрушился  весь  ужас

сознания, что он обречен на глухоту. У него было такое чувство, будто  его

запихнули под гигантский колпак, закрыли навеки. Как  можно  вынести,  что

он, привыкший с каждой радостью, с  каждым  горем  идти  к  людям,  отныне

отгорожен от них.

   Он больше не  услышит  женских  голосов,  не  услышит  своих  детей,  и

дружеского голоса Мартина, и язвительных замечаний Агустина,  заботливого,

любящего укора Хосефы, не услышит похвалы  знатоков  и  сильных  мира.  Он

больше не услышит шума на Пуэрта дель Соль и в цирке,  на  бое  быков,  не

услышит музыки, сегидилий и тонадилий, не  будет  перебрасываться  острыми

словечками с махами и их кавалерами в  мадридских  кабачках.  Люди  начнут

избегать его; кому охота разговаривать с глухим? Отныне ему предстоит  без

конца попадать в смешное положение и  отвечать  невпопад.  Вечно  придется

быть настороже, силиться услышать то, чего он никак не может услышать.  Он

знал, как равнодушен мир, как жесток даже к тем,  кто  здоров  и  способен

обороняться; а к таким калекам, каким  он,  Франсиско,  стал  теперь,  мир

беспощаден. Остается жить одними воспоминаниями, а  он  знал,  как  демоны

умеют опоганить воспоминания. Он  попытался  вслушаться  в  себя,  надеясь

услышать знакомые голоса  друзей  и  врагов,  но  и  тут  не  был  уверен,

правильно ли он слышит. Тогда он закричал. Заметался.

   Подошел к  зеркалу.  Это  было  красивое  большое  овальное  зеркало  в

роскошной резной позолоченной раме.  Но  то,  что  смотрело  оттуда,  было

страшнее  чудовищ,  глазевших  на  него  ночью.  Неужели  это  он?  Волосы

всклокочены, густая щетина уродливыми, грязными клочьями  облепила  впалые

щеки и подбородок, огромные, почти сплошь черные глаза  глубоко  засели  в

своих впадинах, густые брови комическим зигзагом лезут  на  лоб,  глубокие

борозды тянутся от носа к углам рта, губы как-то по-дурацки перекошены.  И

в целом лицо - мрачное,  бессильно-злобное,  покорное,  как  у  пойманного

зверя, такие лица он изобразил в своем "Сумасшедшем доме".

   Он сел в кресло, отвернувшись от зеркала, и закрыл глаза. Так  он  тупо

просидел час, показавшийся  ему  вечностью.  Когда  время  приблизилось  к

полудню, он стал с безумным волнением ждать, придет ли Каэтана. Он твердил

себе, что она наверняка уехала, и сам этому не верил. Ему не  сиделось  на

месте, он начал бегать из угла в угол.  Наступил  час,  когда  они  обычно

встречались. Она не  появлялась.  Прошло  пять  минут,  десять.  Неистовое

бешенство охватило его. Когда у ее собачонки запор, она горюет так, словно

рушится весь мир, а когда  он  сидит  здесь,  поверженный,  как  Иов,  она

убегает с первым встречным франтом. Бессмысленная жажда мести вспыхнула  в

нем. Ему хотелось душить, топтать, бить ее, волочить по полу, уничтожить.

   Он увидел, что она идет. И  мгновенно  успокоился.  Все  несчастья  как

рукой сняло; будто  убрали  колпак,  надвинутый  на  него.  А  вдруг  беда

миновала, вдруг он слышит? Но он боится попробовать, не хочет,  чтобы  она

видела  всю  муку  и  унижение  этих  грустных  опытов,  он  хочет  только

наслаждаться ее присутствием. Даже видеть ее не  хочет,  а  только  знать,

чувствовать, что она здесь. Он бросается в кресло, закрывает глаза,  дышит

ровно, посапывая.

   Она входит.  Видит  -  он  сидит  в  кресле  и,  кажется,  спит;  он  -

единственный мужчина, который посмел возмутиться против нее, и не в первый

раз; никто не сердил ее так, как рассердил он, и ни  с  кем  она  не  была

связана так крепко, как с ним. Сколько бы ни было, сколько ни будет в  его

жизни женщин, все они ничего не значат, и  мужчины,  которые  были  и  еще

будут в ее собственной жизни, тоже не значат ничего, и даже  то,  что  она

сегодня уедет с Сан-Адрианом, ничего не значит. Любит  она  этого  одного,

никого, кроме него, не любила и не полюбит. Но ради него она никогда  себя

не переломит и не откажется от того, что  задумала,  хотя  бы  это  стоило

жизни и ему и ей самой.

   Вот он заснул, обессилев от горя, несчастный человек, и несчастным  его

сделала она, как делала счастливым, как всю жизнь будет делать  счастливым

и несчастным.

 

   И она к нему подходит,

   Говорит с ним потому, что

   Надо хоть один раз в жизни

   Рассказать ему об этом.

   И к тому ж не слышит, спит он

   Впрочем, если б и не спал он,

   Все равно он глух. Но Гойя

   Слышит все. Он слышит этот

   Детски звонкий голос: "Франчо,

   Ах, какой ты глупый, Франчо!

   Ничего-то ты не знаешь.

   Я всегда тебя любила,

   Одного тебя, мой глупый,

   Старый, толстый махо. Ты же

   Не заметил и поверил,

   Что способна Каэтана

   В ад отправиться с другими.

   О единственный мой, дерзкий,

   Некрасивый мой художник!

   Как ты глуп! На этом свете

   Ты один, один мне дорог!.."

   Только Гойя спит. Не слышит

   Ничего. Не шевельнется

   До тех пор, пока из комнаты

   Она не выйдет.

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея