ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 13

   Но раньше, чем это осуществить, надо еще многому научиться. Правда, кое

до чего он дошел, но это только первая вершина. Подобно путнику,  который,

взобравшись на первый  хребет,  видит  наконец  перед  собой  всю  далекую

безоблачную цепь гор, он только теперь, в эту  годину  бедствий,  безумия,

глухоты, одиночества, брезжущего  сознания,  увидел  свою  истинную  цель,

отдаленную и очень высокую. В первый раз она смутно предстала  перед  ним,

когда он присутствовал при омерзительном зрелище унижения Пабло Олавиде, и

тогда он написал инквизицию, сумасшедший дом  и  еще  несколько  небольших

картин. Теперь он видел  свою  цель  гораздо  яснее:  внешний  облик  надо

дополнить   внутренним,   голую   действительность   подлинного   мира   -

порождениями собственного мозга. Только если он  сумеет  это  осуществить,

разрисует он стены своей кинты.

   Дом Гойя, правда, обставил очень скупо, зато  в  отношении  одежды  был

по-прежнему весьма щепетилен. Он одевался теперь  по  новой  омещанившейся

парижской моде, придворное платье надевал только в случаях, предписываемых

этикетом, в остальное же время носил вместо _кальсас_ - коротких штанов  -

длинные панталоны, а треуголку сменил на твердый цилиндр - на  _пролифар_,

или _боливар_. Волосы начесывал на  уши,  все  равно  уши  уже  ничего  не

слышат. Соседи часто видели, как он гуляет по  своему  большому  заросшему

саду, такой крепкий, осанистый, такой мрачный, на львиной  голове  высокая

шляпа, в руке трость. Они прозвали его "El Sordo en la Huerta -  Глухой  в

саду", а его дом - "La Quinta del Sordo - Вилла Глухого".

   Он всегда носил с собой бумагу и карандаш, и ему писали то, что  хотели

сказать. Все чаще и  чаще  делал  он  в  этой  тетради  небольшие  быстрые

наброски, первые эскизы, моментальные  зарисовки  того,  что  жило  в  нем

самом, и того, что его окружало. Он  изучил  новый  способ  Агустина.  Они

много работали вместе, и Гойя не стеснялся обращаться к нему за советом.

   И здесь, в своей вилле, как и в доме на улице  Сан-Херонимо,  он  делил

мастерскую с Агустином. Но теперь, когда он приступил к тому  новому,  что

задумал нарисовать и выгравировать, присутствие даже этого верного друга и

единомышленника стало ему в тягость.  Он  снял  комнату  в  верхнем  этаже

высокого густонаселенного дома на углу калье де  Сан-Бернардино,  в  самом

шумном квартале Мадрида. И это помещение он тоже обставил скупо. Обзавелся

только самой  скромной  мебелью,  инструментами  и  всем  необходимым  для

гравирования   -   медными   досками,   станком   и   прочим   техническим

оборудованием.

   Итак, Гойя заперся здесь, у себя в мастерской,  бедной  и  неуютной,  в

которую его щегольское платье врывалось странным диссонансом; он улыбался,

вспоминая, какое недовольное лицо бывало у Хосефы, когда он не надевал для

своей грязной работы блузу. Итак, он заперся здесь; справа, слева,  снизу,

с людной калье де  Сан-Бернардино  доносился  шум,  а  он,  погруженный  в

великую тишину, работал над тем новым,  смелым  и  жестоким,  что  пытался

создать; пустая мастерская стала для него любимой кельей, его _эрмитой_.

   Новый  способ  Агустина  давал  возможность  получить   новый,   дотоле

невиданный тоновой эффект, и Гойя был  этому  рад,  ибо  мир,  который  он

держал в голове и хотел перенести на доску, был богат и разнообразен.  Тут

были люди, вещи и события из поры его  детства  и  юности,  проведенных  в

Фуэндетодосе и Сарагосе в деревенско-мещанской обстановке; были тут  также

люди и вещи из его придворной жизни, мир Мадрида и королевских резиденций.

Долгое время он думал, что прошлое, подспудное умерло, что остался  только

Гойя придворный. Но с тех пор как он оглох, с тех пор как проделал  долгий

путь с погонщиком Хилем, он стал замечать, что старое еще живет в  нем,  и

это его радовало. Теперь он был уже другой, новый  -  умудренный,  многому

научившийся из общения с крестьянами и горожанами, с придворными,  челядью

и призраками.

   В молодости он был горяч  и  шел  напролом.  Но  на  собственном  опыте

убедился: кто  хочет  настоять  на  своем,  того  судьба  бьет.  Потом  он

приспособился, зажил беззаботной, роскошной, сибаритской жизнью двора.  Но

на  собственном  опыте  убедился:  кто  отказывается  от  своего   "я"   и

приспосабливается,  того  судьба  тоже  бьет,  он  губит  и  себя  и  свое

искусство. Теперь он знал: нельзя ломать,  надо  пригибать,  обтачивать  и

себя и других.

   У него было такое чувство, словно все пережитое вело его  сюда,  в  это

просторное светлое пустое помещение на калье де Сан-Бернардино, а  все  им

доселе написанное и нарисованное  -  только  подготовительные  упражнения,

чтобы набить руку для того, что еще предстоит. Он заперся у себя в эрмите,

но не препятствовал миру вторгаться к нему, и в то же время принуждал  мир

быть таким, каким он его видит.

   Таким, каким он его  видел,  он  набрасывал  его  на  бумагу,  а  затем

процарапывал и травил на доске! Hombre!  Это  совсем  не  то,  что  писать

портрет по заказу, да еще стараться, чтобы и болван  заказчик  тоже  узнал

себя на портрете. Теперь он мог писать самую  правдивую,  правду.  Hombre!

Какая это радость!

   Простота и скупость, к которым вынуждал Гойю самый материал его  нового

искусства, так же нравились ему, как и пустота его жилища. Свет  и  краски

не раз пьянили его своим великолепием и  не  раз  еще  будут  пьянить.  Но

сейчас, в уединении эрмиты, он, случалось,  ругал  свои  прежние  картины.

Экая пестрота, словно зад у павиана! Нет, для его новых видений,  жалящих,

горьких и веселых, годится только игла, строгая черно-белая манера.

   Он сообщил Академии, что, как это ни прискорбно, вынужден ввиду глухоты

просить об отставке. Академия избрала Гойю почетным президентом и устроила

прощальную выставку произведений художника.

   Король дал на выставку "Семью Карлоса".

   Об этой смелой картине ходило  много  слухов.  На  открытие  пришли  не

только   те   придворные,   которые   хотели   засвидетельствовать    свою

приверженность  к  искусству  и  дружбу  к  Гойе,  пришли  также   и   все

просвещенные люди Мадрида.

   Итак, здесь висел портрет, вокруг которого поднялся такой шум,  столько

было разных толков, и славословий, и усмешек;  и  у  тех,  кто  видел  его

сейчас впервые, захватывало дух.

   Председатель комитета Академии маркиз де Санта-Крус провел  Гойю  среди

почтительно ожидавшей толпы к его произведению. И вот  плотный  мужчина  в

тесноватом костюме, на вид старше своих  лет,  стоял  перед  портретом  и,

прищурившись, выпятив нижнюю губу, смотрел на своих  Бурбонов,  а  за  его

спиной теснились мадридские придворные, горожане, художники.  Когда  толпа

узнала Гойю, стоящего перед  своим  произведением,  раздались  неудержимые

восторженные крики: "Да здравствует Испания!", "Да  здравствует  Франсиско

Гойя!", "Viva!", "Ole!" - и гром рукоплесканий. Но Гойя не замечал ничего.

Маркиз де Санта-Крус дернул его за рукав  и  осторожно  повернул  лицом  к

собравшимся, и тогда Франсиско  увидел  и  поклонился  с  очень  серьезным

лицом.

   Великий инквизитор дон Рамон де  Рейносо-и-Арсе  рассматривал  картину;

ему говорили, что она - дерзкий вызов, брошенный принципу легитимизма.

 

   Он нашел, что это мненье

   справедливо. "Будь я Карлос, -

   произнес он по-латыни, -

   я не только бы не сделал

   Гойю первым живописцем,

   но потребовал бы срочно

   тщательнейшего дознанья

   с целью выяснить подробно,

   не имеем ли мы дела

   с laesae majestatis"

   [оскорбление величества (лат.)].

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея