ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 20

деревянной загородкой  перед  импозантным  и  грозным  судилищем,  казался

теперь таким же ничтожным и жалким, как если бы на него надели  санбенито,

а не обычное платье.

   Приор доминиканцев начал проповедь.  Гойя  не  понимал  и  не  старался

уловить смысл: он смотрел. Хотя этот суд не отличался  такой  пышностью  и

величием, как суд над Олавиде в церкви Сан-Доминго эль Реаль,  все  же  он

был не менее мрачен и тягостен. И о  чем  бы  ни  договорились  с  Великим

инквизитором Лусия и Мануэль и какой  бы  ни  был  вынесен  приговор  дону

Дьего, строгий или милостивый, все равно: человек был уничтожен,  об  этом

свидетельствовало лицо  аббата.  После  такого  страшного  измывательства,

какое совершалось над аббатом, человек уже не  мог  оправиться,  какой  бы

броней скепсиса, разума и мужества он ни одел свое сердце. И  если  спустя

много лет его выпустят на свободу, все равно он вечно будет носить  клеймо

осужденного еретика, и каждый испанец с презрением отвернется от него.

   Тем временем началось чтение приговора. На этот раз  оно  тоже  длилось

долго. Не отрывая глаз, с ужасом следил Гойя  за  лицом  аббата:  вот  оно

становится все  мертвеннее,  вот  с  него  постепенно  сползает  светская,

скептическая маска, и теперь всем видно, как  унижен,  как  страдает,  как

мучается человек.

   В свое время аббат смотрел на уничижение Олавиде в церкви  Сан-Доминго,

теперь же сам стоит за решеткой  на  позорном  помосте  в  архиепископском

дворце, а он, Гойя, смотрит. Что если и ему придется стоять за  деревянной

решеткой перед таким же зеленым крестом, перед такими  же  свечами,  перед

таким  же  торжественным   и   грозным   судилищем.   Гойя   ощущал,   как

подкрадываются демоны,  как  протягивают  к  нему  свои  лапы.  Он  просто

физически видел, что творится в мозгу аббата: там умерла последняя мысль о

любимой женщине, умерла последняя мысль о возможности счастья в будущем, о

том, что уже свершено, и о том,  что  еще  ждет  свершения;  там  осталась

только жалкая, страшная, вечная мука этой минуты.  Напрасно  убеждал  себя

Гойя, что все происходящее  только  кукольная  комедия,  бредовый  фарс  с

заранее условленной благополучной развязкой. У него было  то  же  чувство,

что и в детстве, когда его стращали _эль коко_ - букой, пугалом, а он и не

верил и до смерти боялся, что бука придет.

   Аббат произносил слова отречения. Вид этого изящно и  по  моде  одетого

человека,  стоящего  на  коленях  перед  обернутым  в  черное  крестом   и

положившего руку на открытую библию, был еще страшнее, чем  вид  кающегося

Олавиде, облаченного в санбенито. Священник говорил, и аббат  повторял  за

ним ужасную, унизительную формулу отречения.

   Не  успел  Гойя  прийти  в  себя,  как  священное  действо  окончилось,

осужденного  увели,  приглашенные  разошлись.  Гойя   остался   в   жутком

одиночестве. Пошатываясь, чувствуя себя неуверенно из-за своей глухоты,  в

каком-то странном оцепенении вышел он из сумерек зала на свет.

   Агустин, против своего обыкновения, сидел  в  харчевне  перед  бутылкой

вина. Он спросил, к какому наказанию приговорили аббата. Гойя не знал,  он

не понял. Но трактирщик тут же сообщил, что дона Дьего приговорили к  трем

годам заточения в монастыре.  Трактирщик  -  возможно,  тайный  либерал  -

всячески  выказывал  первому  королевскому  живописцу  свое   уважение   и

готовность услужить, но в нем  чувствовалась  какая-то  странная  робость,

словно даже участие. Он рассказал, что  уже  тринадцать  лет  хранит  семь

заветных бутылок необыкновенно хорошего  вина  -  для  себя  и  для  особо

почтенных постояльцев; он принес одну из  этих  бутылок,  Гойя  и  Агустин

молча выпили.

   И на обратном пути Франсиско и Агустин говорили  немного.  Только  один

раз Гойя, вдруг рассердившись, сказал с мрачным удовлетворением:

   - Теперь ты видишь, что получается, когда ввязываешься в политику. Если

бы я слушался вас, инквизиция уже давно сгноила бы меня в своих застенках.

 

   Ну, а сам решил другое:

   Да, как раз теперь священный

   Трибунал он нарисует.

   В тишине, в своей эрмите,

   Он изобразит монахов,

   Обожравшихся фрайлукос,

   Тех, что смотрят сладострастно,

   Как в немыслимых мученьях

   Жертва дрыгает ногами.

   На помосте. По-иному.

   И правдивей он напишет

   Гарротированных. Также

   Нарисует он эль коко -

   Пугало, кошмар, виденье

   Омраченного рассудка,

   Черную и злую буку,

   Ту, которой нет на свете

   И что все же есть.

 

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея