ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 29

   Офорты,  которыми  Франсиско  занимался  в   последние   месяцы,   были

переработкой эскизов, сделанных  им  в  блаженную  санлукарскую  пору.  Но

беспечно-жизнерадостные рисунки тех времен вместе с новой формой приобрели

и новый смысл: стали глубже, острее, злее.  Каэтана  уже  не  была  только

Каэтаной. Из-за дуэньи Эуфемии проглядывала  умершая  камеристка  Бригида.

Камеристка Фруэла, танцовщица Серафина стали мадридскими  махами  в  самых

разнообразных обличьях. И сам он, Франсиско, являлся в самых разнообразных

обличьях: то  неуклюжим  любезником,  то  коварным  махо,  но  чаще  всего

обманутым мечтателем, неделе.

   Так  возник  альбом  причудливых,  ни  на  что   не   похожих   картин,

изображавших все, что приключается с женщинами города Мадрида: чаще худое,

а иногда и хорошее. Они выходят замуж за уродливых богачей, они заманивают

влюбленных простаков, они обирают всякого, кого только можно  обобрать,  а

их самих обирают ростовщики, стряпчие, судьи.  Они  любят  и  любезничают,

щеголяют в соблазнительных нарядах и, даже  одряхлев,  став  страшилищами,

глядятся в зеркало, рядятся и румянятся.  Они  горделиво  прогуливаются  и

катаются в пышных каретах иди, жалостно  съежившись,  сидят  во  власянице

перед инквизитором, томятся в темнице, стоят у позорного столба, их  ведут

к месту казни, обнажив для посрамления до пояса. И при этом  их  неизменно

окружает рой  распутных  щеголей,  грубиянов  полицейских,  грозных  махо,

лукавых дуэний и сводниц.

   И демоны роятся вокруг них: не только умершая Бригида, но целые полчища

призраков, иной раз добродушных, по большей части пугающих и почти  всегда

фантастически уродливых. И все это двусмысленно, все зыбко,  все  меняется

перед зрителем. У невесты из свадебного шествия - второе,  звериное  лицо;

старуха позади нее превращается  в  омерзительную  мартышку;  из  полумглы

многозначительно скалятся зрители. А вожделеющие и домогающиеся мужчины со

знакомо-незнакомыми  лицами  вьются  вокруг,  точно  птицы,   падают,   их

ощипывают  в  прямом  смысле  слова  и,  ощипав,  выметают  прочь.  Жениху

показывают составленный без сучка,  без  задоринки  перечень  высокородных

покойников - предков нареченной,  он  изучает  перечень,  но  до  поры  до

времени не видит обезьяньего лица живой невесты.  Не  видит  себя  и  она.

Каждый носит маску и даже себе самому кажется тем, чем хочет  быть,  а  не

тем, что он есть в действительности. Никто никого не знает, никто не знает

себя.

   Вот над какими  рисунками  самозабвенно,  с  остервенением  и  подъемом

работал  в  последнее  время  Франсиско.  Но  после  отставки  Ховельяноса

воодушевление испарилось. Он сидел сложа руки в своей эрмите,  разговор  в

доме дона Гаспара не шел у него из головы, мысленно он  спорил  с  бывшими

там друзьями. Чего, собственно, они хотят от него? Чтобы он  присоединился

к разным проектистам и показывал прохожим на Пуэрта дель  Соль  крамольные

картинки? Как все эти  Ховельяносы  и  Кинтаны  не  понимают,  что  жертвы

бесполезны? Вот уж триста лет идут они на мучения, на пытки, на смерть  во

имя одной и той же цели. А чего они добились?  Пускай  старик  сидит  себе

посиживает в своих астурийских горах и ждет, пока за ним не явится зеленый

гонец инквизиции, - ему, Франсиско, не затуманишь мозги  дутым  героизмом.

"A tuyo tu - всякому свое!"

   Но он никак не мог отмахнуться от того, что говорилось  у  Ховельяноса.

Он вспоминал дона  Мануэля,  в  ленивой,  пресыщенной  и  вызывающей  позе

развалившегося на софе, которая изображала поле битвы; вспоминал хрупкую и

нежную инфанту,  широко  раскрытыми  глазами  смотревшую  на  невообразимо

гнусный мир. И вдруг, выпятив нижнюю губу, он снова сел за стол и принялся

рисовать. Но уже не женщин, не знатных дам, не щеголих, не мах и  сводниц,

ничего загадочного, многозначащего, нет, теперь это были рисунки, понятные

каждому. Вот большой старый осел с важным видом ревностно  обучает  азбуке

молодого ослика;  вот  павиан  наигрывает  на  гитаре  восхищенной  старой

ослице, а свита  ее  восторженно  рукоплещет;  вот  знатный  осел  изучает

родословную своих предков - вереницу ослов, которая  тянется  через  целое

тысячелетие; вот  ловкая  мартышка  усердно  малюет  портрет  горделивого,

блистательного осла, и на  полотне  получается  изображение,  не  лишенное

портретного сходства, не все же больше смахивающее на льва, чем на осла.

   Гойя вгляделся в свои рисунки. Это было слишком дерзко, слишком просто,

слишком в духе его друзей. Тогда он нарисовал двух больших тяжелых  ослов,

которые сидят на загривках  у  двух  согнувшихся  под  непосильным  грузом

мужчин. Он злобно усмехнулся. "Tu que no puedes, llevame a cuestas -  хоть

тебе это и не мило, тащи меня через силу". Это было  лучше.  Тут  наглядно

показано,  как  знать  и   духовенство   оседлали   терпеливых   испанцев.

Разумеется, глупо ожидать, что подобная стряпня может  иметь  политическое

значение, но приятно отвести душу таким рисунком.

   Последующие дни он помногу сидел в своей эрмите и  работал  втихомолку,

но с увлечением. До сих пор он не давал имени своим  рисункам,  теперь  он

назвал их сатирами.

   Он и тут рисовал женщин,  но  с  большей  злостью,  чем  раньше,  менее

снисходительно. Вот чета влюбленных, а  у  их  ног  две  модные  крохотные

собачонки, тоже  занятые  любовью.  Вот  перед  огромной  каменной  глыбой

влюбленный, полный отчаяния при виде своей мертвой возлюбленной. Но умерла

ли она в самом деле?  Не  глядит  ли  исподтишка  и  не  радуется  ли  его

отчаянию? Все глубже проникали козни  демонов  в  изображаемую  им  жизнь.

Человеческое,  небесное,  дьявольское  переплеталось  между  собой   самым

неожиданным образом, и посреди этой странной путаницы шествовали,  мчались

в пляске Франсиско, Каэтана, Лусия -  и  все  превращалось  в  грандиозную

дерзкую игру.

   Он изобразил наслаждение этой  игрой.  Изобразил  сатира,  сидящего  на

шаре, должно быть земном шаре: козлоногий молодчик, дюжий резвый  чертяка,

развлекается  гимнастическими  упражнениями.  С   выражением   ребячливого

восторга держит он на вытянутой  руке  человека  в  парадном  мундире,  со

множеством орденов, на человеке огромный парик, который горит и дымится, и

в руках у него тоже горящие и дымящиеся факелы. А сбоку падает  с  земного

шара другой человек; сатиру, по-видимому, надоело  играть  им,  и  человек

повис в пустоте, смешно растопырив ноги и выпятив зад.  С  противоположной

стороны еще одна прискучившая сатиру  игрушка,  растопырив  руки  и  ноги,

летит кувырком в мировое пространство.

   Франсиско нравилось, что нарисованное им имеет двоякий смысл.  Улыбаясь

смотрел он на дымящийся парик и дымящиеся  факелы,  ибо  слово  "humear  -

дымиться" означает также "чваниться, важничать"; нравился ему и  довольный

кичливый паяц-пелеле, которым играет козлоногий и который не  подозревает,

что скоро он полетит  вслед  за  двумя  другими  надоевшими  игрушками.  И

Франсиско сам не знал, кто же дон Мануэль -  то  ли  по-детски  резвящийся

сатир, то ли счастливый игрушечный паяц. Как бы то ни было,  но  из  этого

рисунка даже  дураку  станет  ясно,  что  счастье  -  вовсе  не  капризная

красотка, а дюжий, резвый, добродушный, но в глупости своей весьма опасный

сатир. И о себе думал Франсиско, о том, что  и  ему  доводилось  "subir  y

bajar", и у него бывали взлеты и срывы но того, что с дымящимся паяцем,  с

ним уже быть не может. Его могут вышвырнуть, но ни козлоногая,  ни  другая

нечисть уже не застигнет его врасплох. Дурачить он себя  не  позволит.  Он

готов ко всему.
 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея