ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 34

   Он сидел и смотрел.  С  неукротимой  силой  обрушился  на  него  новый,

потрясающий мир "Капричос",  это  изобилие  невиданных  явлений  правдивее

самой правды. Все вновь и вновь, во многу раз  всматривался  он  в  каждый

рисунок, не мог расстаться с ним, откладывал его, чтобы жадно  наброситься

на следующий. Он  не  помнил  себя,  забыл  про  эдикт  дона  Мануэля.  Он

вгрызался, вживался в этот новый мир.  В  отдельных  рисунках,  какие  ему

прежде показывал Франсиско, он отчасти улавливал пронизывающую их  озорную

насмешку и жуть, но то, что открылось ему  сейчас,  было  ново  по  своему

неистовому размаху. Это был новый, незнакомый Гойя, открывший  новый  мир,

значительнее и глубже всех прежних. Агустин смотрел, сопел, по лицу у него

пробегала судорога.

   Гойя не мешал ему. Только смотрел, как он смотрят, и этого было  вполне

достаточно.

   Наконец покоренный, потрясенный, едва выдавливая слова, так что Гойя  с

трудом читал по его губам, Агустин произнес:

   - И ты выслушивал нас, выслушивал наши разглагольствования!  Воображаю,

какими ты нас считал дураками и слепцами!

   Он увидел, что Гойя плохо его понимает, и  начал  объясняться  знаками,

бурно  жестикулируя,  но  скоро  потерял   терпение   и   опять   принялся

восторгаться и захлебываться.

   - Ты носил все это в себе" быть может, уже воплощал на бумаге и  терпел

нашу болтовню! - И снова перебирая листы, не в силах  оторваться  от  них,

торжествуя, восхищаясь, он накинулся на Франсиско:

   - Скотина ты, вот кто. Притаился тут и создаешь такое!  Ах  хитрец,  ах

тихоня! Да, теперь ты всех их пригвоздишь к позорному столбу - и  нынешних

и прежних! - Он засмеялся глупым, счастливым смехом и обнял Гойю за плечи,

он вел себя, как ребенок, а Франсиско только радовался.

   - Наконец-то ты прозрел,  увидел,  какой  молодец  твой  друг  Гойя,  -

хвастливо начал он. - А ты только и делал, что  бранился,  ни  чуточки  не

верил в меня. Не мог подождать, ворвался  в  армиту.  Ну,  говори  теперь:

прокис я, заплесневел и прогнил? - И начал допытываться: - Как  по-твоему,

правда, веселые картинки? А твою технику я неплохо применил?

   Не спуская глаз  с  одного,  особенно  замысловатого  рисунка,  Агустин

сказал почти смиренно:

   - Вот в этом листе я еще не совсем  разобрался.  Но  все  в  целом  мне

понятно. Каждый поймет, как  это  ужасно  и  прекрасно.  Даже  они  должны

понять. - Он улыбнулся. - Это и есть всеобщий язык.

   Гойя слушал в необычайном волнении.  Правда,  он  иногда  задавал  себе

вопрос, какое впечатление произведут его новые рисунки на других и следует

ли вообще обнародовать их. Но почти  со  страхом  отстранял  от  себя  эти

мысли. А после того, как Каэтана смотрела на рисунки таким неприязненным и

отчужденным взглядом, он обозлился и решил, что больше никто и никогда  их

не увидит. Страшная и смешная борьба с  призраками  -  его  сугубо  личное

дело. Показывать Капричос направо и налево -  это  все  равно  что  бегать

голым по улицам Мадрида.

   Агустин прочел растерянность на лице друга я перевел ее на практический

язык. До его сознания дошло то,  что,  несомненно,  понимал  и  Гойя:  эти

рисунки  опасны,  смертельно  опасны.  Обнародовать   такие   произведения

равносильно тому, чтобы пойти и отдать себя в руки инквизиции как заядлого

еретика. Поняв это, Агустин почувствовал весь холод одиночества, в котором

живет его друг, Франсиско. Вот человек,  один,  без  дружеской  поддержки,

выгреб из своего сознания весь этот ужас и уродство, нашел в себе мужество

запечатлеть  их  на  бумаге,  один,  совсем  один,  без  малейшей  надежды

поделиться когда-нибудь с  другими  людьми  своими  великими  и  страшными

видениями.

   Как будто подслушав мысли Агустина, Франсиско сказал:

   - Я поступил неразумно. Даже и тебе незачем было видеть эти рисунки.

   Он собрал листы. Агустин не возразил ни слова  и  даже  не  посмел  ему

помочь.

   Но тогда Гойя угрюмо свалил  рисунки  в  ларь,  Агустин  спохватился  и

стряхнул с себя оцепенение. Страшно подумать, что эти рисунки будут лежать

здесь, в ларе, бог весть сколько времени и никто никогда их,  быть  может,

не увидит.

   - Покажи их хоть друзьям -  Кинтане,  Мигелю,  -  взмолился  он.  -  Не

замыкайся в себе так высокомерно, Франчо! Ты как будто хочешь, чтобы  тебя

считали бесчувственным чурбаном.

   Гойя нахмурился, огрызнулся, стал возражать. Но в  душе  ему  хотелось,

чтобы друзья увидели его творение.

   Он пригласил в эрмиту Мигеля и Кинтану. Позвал и своего сына Хавьера.

   Впервые в эрмите собралось несколько человек. Гойя ощущал это почти как

осквернение своей обители. Друзья в напряженном ожидании  сидели  у  стен;

все, кроме Хавьера, чувствовали себя как-то неловко. Гойя  велел  принести

вина, хлеба с маслом, сыра и предложил гостям  подкрепиться.  Сам  он  был

хмур и молчалив.

   Наконец медлительно, с подчеркнутой неохотой он вынул рисунки из ларя.

   Они стали переходить из рук в руки.  И  вдруг  вся  эрмита  наполнилась

толпой людей и чудовищ, в которых было больше правды, чем в самой  правде.

Друзья видели, что у этих  призраков,  невзирая  на  маски  или  благодаря

маскам, лица обнаженнее, чем у живых людей. Эти люди  были  всем  знакомы,

только с них беспощадно сдернули личину и придали им другое обличье, много

злее прежнего. А смешные и страшные демоны на  рисунках  были  те  мерзкие

хари, те неуловимые чудовища, которые грозили и  им  самим,  гнездились  в

каждом из них, ничтожные, бессмысленные и полные зловещего смысла, глупые,

коварные, благочестивые и распутные, веселые, невинные и порочные.

   Никто не говорил ни слова.

   - Выпейте! - сказал наконец Гойя. - Выпейте  и  закусите!  Налей  всем,

Хавьер! - И так как все молчали,  он  добавил:  -  Я  назвал  эти  рисунки

"Капричос" - капризы, выдумки, фантазии.

   Все молчали по-прежнему. Только юный Хавьер сказал:

   - Понимаю.

   Наконец встрепенулся Кинтана:

   - "Капричос"! - воскликнул  он.  -  Вы  творите  мир  и  называете  это

капризами?

   Гойя выпятил нижнюю губу  и  еле  заметно  улыбнулся  уголком  рта.  Но

воодушевлению Кинтаны не было предела.

   -  Вы  меня  сразили,  Гойя!  -  воскликнул  он   -   Каким   ничтожным

бумагомарателем представляюсь себе я сам! Чего стоят мои убогие  стихи!  Я

стою перед вашими рисунками, точно мальчуган, который в первый раз  пришел

в школу и потерялся от множества букв на классной доске.

   - Для  человека,  изучающего  искусство,  неприятно  всякое  новшество,

потому что оно опрокидывает его теории, - сказал Мигель.  -  Мне  придется

переучиваться. И, тем не менее, от души поздравляю тебя, Франсиско.  -  Он

откашлялся и продолжал: - Надеюсь, ты не рассердишься, если я скажу, что в

некоторых  рисунках  чувствуется  влияние   старых   мастеров,   например,

некоторых картин Босха  в  Эскуриале,  а  также  деревянной  скульптуры  в

Авильском и Толедском соборах  и  в  первую  очередь  скульптур  в  Соборе

богоматери дель Пилар в Сарагосе.

   - Даже самый большой художник опирается на  своих  предшественников,  -

ввернул Хавьер. Его развязность привела в смущение друзей, а Гойя  ласково

посмотрел на всезнайку сына и одобрительно улыбнулся.

   - Смысл большинства рисунков вполне ясен,  -  рассуждал  Мигель.  -  Но

прости меня, Франсиско, некоторых я совсем не понимаю.

   - Очень жаль, - ответил  Гойя,  -  я  и  сам  некоторых  не  понимаю  и

надеялся, что ты мне их растолкуешь.

   - Так я и думал, - обрадованно и бойко подхватил Хавьер.  -  Как  будто

все понятно, а на самом деле ровно ничего не понятно.

   Тут Агустин опрокинул свой бокал. Вино потекло по столу и запачкало два

рисунка.  У  всех  гостей  был  такой   вид,   словно   Агустин   совершил

святотатство.

   Кинтана обратился к Мигелю.

   - Пусть тот или иной рисунок вам непонятен, -  с  оттенком  раздражения

сказал он. - Но согласитесь, что смысл всего в целом понятен каждому.  Это

всеобщий язык. Вот увидите, дон Мигель, народу эти рисунки будут понятны.

   - Ошибаетесь, народ ни в коем случае не поймет их, - возразил Мигель. -

И даже образованные люди в большинстве своем не поймут.  Очень  жаль,  что

ваше утверждение нельзя проверить.

   - Почему нельзя? - вскипел Кинтана. - Неужели вы считаете, что это чудо

искусства должно  остаться  под  замком  здесь,  в  эрмите,  на  калье  де

Сан-Бернардино?

   - А как же иначе, - ответил Мигель. - Или вы хотите обречь Франсиско на

сожжение?

   - Да! Стоит обнародовать эти  офорты,  как  инквизиция  разожжет  такой

костер, перед которым все прежние аутодафе покажутся тусклыми огарками,  -

мрачно подтвердил Агустин, - вы это и сами понимаете.

   - С вашим проклятым благоразумием вы готовы каждого превратить в труса!

- возмущенно воскликнул Кинтана.

   Агустин указал на некоторые офорты.

   - Вот это, по-вашему, можно опубликовать? Или, скажем, это?

   - Кое-что, конечно, надо  исключить,  -  согласился  Кинтана,  -  но  в

большей своей части они могут и должны быть опубликованы.

   - Нет, не могут и не должны, -  резко  ответил  Мигель.  -  Сколько  ни

исключай, все равно инквизиция этого не потерпит, да  и  королевские  суды

тоже.

   Так как все угрюмо молчали, не  зная,  что  сказать,  он  успокоительно

добавил:

   - Надо дождаться подходящего времени.

   - Когда настанет ваше "подходящее время",  эти  рисунки  будут  уже  не

нужны, - сказал Кинтана. - Они превратятся в чистое искусство, то  есть  в

нечто бесполезное.

   - Такова участь художника, - рассудительно заметил юный Хавьер.

   - Искусство теряет смысл,  когда  оно  перестает  быть  действенным,  -

настаивал на своем Кинтана. - Дон Франсиско дал здесь  воплощение  страха,

того глубокого, затаенного страха,  который  тяготеет  над  всей  страной.

Достаточно воочию увидеть его,  чтобы  он  рассеялся.  Достаточно  сорвать

одежды с пугала, с буки - и никто уже не будет его бояться.  Неужели  Гойя

создал свое великое произведение только для нас пятерых? Нет, этого нельзя

допустить!

   Так они спорили между собой, словно Гойи и  не  было  при  этом.  А  он

слушал молча, переводя взгляд с губ одного на губы другого, и хотя понимал

далеко не все, однако  достаточно  знал  каждого  из  собеседников,  чтобы

представить себе их доводы.

   Наконец они исчерпали все аргументы  и  теперь  выжидающе  смотрели  на

него.

   - Ты сказал много дельных слов, Мигель, - начал он задумчиво и  не  без

лукавства, - но и в ваших речах, дон Хосе, было немало  справедливого.  На

беду, одно  в  корне  противоречит  другому,  и  мне  не  мешает  все  это

обмозговать. Помимо всего, - добавил он ухмыляясь, -  мне  не  по  карману

проделать такую работу бесплатно. Я хочу деньги получить.

   С этими словами он собрал в охапку рисунки и  офорты  и  спрятал  их  в

ларь.

 

   Все, оцепенев, смотрели,

   Как исчез волшебный, новый,

   Страшный мир... Вот в этом доме,

   Здесь, в простом ларе, хранилось

   Высшее, что за столетья

   Создала рука испанца -

   Со времен Веласкеса.

   В том ларе они лежали,

   Демоны земли испанской,

   Укрощенные искусством.

   Но искусство их, быть может,

   Все-таки не обуздало,

   Если их изображенья

   Показать нельзя народу?

   Может быть, как раз вот этим

   Подтверждалось их всесилье?

   Право, что-то здесь неладно!

   И друзья ушли с неясным,

   Смешанным и странным чувством

   Тяжести и восхищенья.

   И незримо шли за ними

   Тени демонов и гадин,

   Диких, мерзостных, опасных

   Призраков. Но их опасней

   Были люди.

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея