ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 38

   Разумеется, Мигель все это знал. Он был глубоко уязвлен тем, что  Лусия

и Мануэль отстранили его, заменив аббатом.

   Теперь же, из-за Гойи, у него нашелся желанный  предлог  поговорить  по

душам с Лусией. Расхвалив со всей авторитетностью знатока  самобытность  и

потрясающую художественную силу "Капричос", он перешел  к  безумной  затее

Гойи опубликовать их и принялся красноречиво сокрушаться по  поводу  того,

как глупы бывают умные люди. Лусия  охотно  с  ним  согласилась.  В  конце

концов она обещала, что исполнит его просьбу и попытается отговорить  Гойю

от этого нелепого намерения.

   Лусия отправилась к Франсиско.

   - Я слышала, что у вас есть целый ряд новых, замечательных рисунков,  -

начала она, - с  вашей  стороны  очень  нехорошо  утаивать  их  от  старой

приятельницы.

   Гойя был возмущен бесхарактерностью и болтливостью Мигеля. Впрочем,  он

и сам, наперекор здравому смыслу, показал офорты Каэтане.

   Лусия напрямик спросила его, когда можно посмотреть "Капричос". Кстати,

она придет не одна, а с одним их общим другом.

   - С кем? - насторожился Гойя. Он думал, что это будет Пепа, а ей он  не

собирался показывать "Капричос".

   Но Лусия объяснила:

   - Я бы хотела взглянуть на ваши новые офорты вместе с аббатом.

   Гойя опешил.

   - Как! Дон Дьего здесь? Значит, ему...

   - Нет, ему ничего не разрешено. Но все-таки он здесь, - ответила Лусия.

   Гойя не мог опомниться. Ведь если он впустит к себе в  дом  осужденного

еретика,  которому  при  нем  прочитали  приговор,  он  тем  самым  бросит

неслыханно  дерзкий  вызов   священному   судилищу.   Лусия   поняла   его

растерянность, Ее узкие, раскосые глаза смотрели  ему  прямо  в  лицо,  на

тонких губах змеилась насмешливая улыбочка.

   - Вы считаете меня шпионкой инквизиции? - спросила она.

   Гойя и в самом деле  заподозрил  на  миг,  что  она  хочет  выдать  его

инквизиции. Ведь не кто  иной,  как  она,  из-за  своей  пагубной  прихоти

навлекла несчастье на голову Ховельяноса. Нет, конечно, это  нелепость.  И

так же нелепо бояться встречи с аббатом. Если  дон  Дьего  показывается  в

Мадриде и его не трогают, так вряд ли ему, Франсиско, поставят на вид, что

он не выставляет старого приятеля за дверь.

   Это прямо какой-то рок - именно при Лусии он всегда попадает в  смешное

положение, так повелось с первой их встречи на Прадо. И вот теперь  опять,

после того как он преодолел страх, тяготевший над ним и над всей Испанией,

и создал "Капричос", перед ней, перед Лусией, он  показал  себя  мелким  и

глупым трусом.

   "Carajo!" - мысленно выругался Гойя.

   Однако ему  очень  хотелось  показать  свои  рисунки  Лусии.  При  всей

враждебной настороженности он всегда чувствовал к ней смутное влечение.  У

них было что-то общее: как и  он,  возвысившись,  она  не  утратила  своей

плебейской сущности, и в этом была ее главная сила. Он не сомневался,  что

она поймет "Капричос" лучше, чем  остальные  знакомые  ему  женщины.  Мало

того, ему представлялось, что, показывая офорты Лусии, он мстит Каэтане.

   - Пожалуйста, донья Лусия, передайте мое почтение дону  Дьего,  -  сухо

сказал он, - и окажите мне честь вместе с ним посетить меня  в  четверг  в

три часа дня в мастерской на калье де Сан-Бернардино.

   Когда аббат вместе с Лусией пришел к Гойе, на первый взгляд в нем почти

не было заметно перемены. Одет он был просто  и  очень  изящно,  по  самой

последней французской моде, и старался показать себя таким  же  беспечным,

самоуверенным, остроумным и тонким  циником,  каким  его  привыкли  видеть

раньше. Но Гойя понимал, каких это ему стоит усилий, и сам чувствовал себя

неловко. Он по возможности сократил вступительный разговор  и  поторопился

достать из ларя офорты.

   Донья Лусия и аббат стали рассматривать "Капричос". Все вышло так,  как

предвидел Гойя. С лица доньи Лусии слетела маска, и  оно  выражало  теперь

горячее  одобрение.  С  присущей  ей  страстностью  впивала  она   кипучую

жизненную силу, исходившую от рисунков, и сама вся лучилась ею.

   Разглядывая  первый  цикл  офортов,  изображавших   "Действительность",

аббат, как подлинный знаток  искусства,  сделал  ряд  умных  замечаний  по

поводу техники рисунка. Но  при  виде  новых  офортов,  становившихся  чем

дальше, тем дерзостнее и фантастичнее, он умолк,  и  лицо  его  постепенно

приняло то же самозабвенно-восторженное выражение, что и у Лусии.

   Вот они оба  склонились  над  рисунком  с  привязанными  друг  к  другу

мужчиной и женщиной, в волосы  которых  вцепилась  сова-рок.  "Неужто  нас

никто  не  развяжет?"  -   подписал   Гойя   под   офортом.   С   глубоким

удовлетворением заметил он, как жадно Лусия и аббат смотрят на  рисунок  и

на свою судьбу. После этого между ними тремя установилось  такое  взаимное

понимание, какого не выразишь словами.

   Наконец они досмотрели все и, скрывая радость под нарочитой  грубостью,

Гойя сказал:

   - Ну, теперь хватит, - и собрался спрятать листы. Но не тут-то было!

   - Нет, нет! - по-детски непосредственно закричал аббат, да и  Лусия  не

собиралась расставаться с рисунком, который держала в руках.

   - Мне казалось, я до конца разгадала эту свору, - начала она. - Но нет!

Только  вам  удалось  наглядно  показать  гнусное  сочетание  глупости   и

подлости. - Она гадливо поежилась. - Mierda! - вырвалось у нее, и  странно

было  слышать  непристойное  ругательство   из   изящно   очерченных   уст

благородной дамы.

   -  Всего  семьдесят  шесть  рисунков?  -  заметил  аббат,  указывая  на

нумерацию страниц. - Нет, их тысячи!  Это  весь  мир!  Вся  Испания  с  ее

величием и ничтожеством.

   Но тут Франсиско решительно сгреб листы, и они исчезли в ларе.

   Аббат смотрел на ларь безумным, потерянным взглядом, Гойя понимал,  что

происходит в нем. Недаром он видел, как дон Дьего стоял на  коленях  перед

Таррагонским трибуналом. "Капричос" были  местью  всех  попранных,  в  том

числе и аббата; "Капричос" - это  был  и  его  вопль  ненависти  и  мести,

орошенный в лицо наглым властителям.

   - Трудно допустить, что это существует  в  мире,  но  не  для  мира,  -

произнес аббат тихо, медленно и страстно.

   И Гойе мгновенно передалось  жгучее  желание  аббата,  чтобы  весь  мир

увидел подлинное лицо  нечестивцев,  правящих  сейчас  Испанией,  как  оно

показано тут у него  на  картинках,  запертых  в  даре.  Сильнее  прежнего

захотелось ему бросить "Капричос" в мир.

   - Я открою их миру, - хрипло выговорил он.

   Но тут аббат опомнился и  вернулся  к  окружающей  действительности,  к

мастерской художника в городе Мадриде.

   - Вы, конечно, шутите, дон  Франсиско,  -  возразил  он  непринужденным

тоном.

   Гойя вгляделся в его лицо и за маской  светского  человека  увидел  лик

смерти, лицо мертвеца. Да, мертвец. Тайком,  без  разрешения,  отверженным

бродит  он  по  тому  самому  Мадриду,  где  привык   блистать   во   всех

аристократических  гостиных,   оказывать   влияние   на   каждое   крупное

политическое событие, и живет он только жалостью и милостью женщины,  ради

которой пошел на то, чтобы стать живым мертвецом. А  теперь  этот  мертвец

сидит тут в мастерской и силится вести непринужденную, остроумную светскую

беседу.

   Гойе представился новый рисунок: полуистлевший покойник  стоит,  изящно

опершись на клавесин, и курит сигару.

   Ему стало как-то не по себе перед этим человеком, который  делает  вид,

будто он живой, а на самом деле он - мертвец.

   - Я не расслышал, - растерянно ответил Франсиско.

   Лусия посмотрела ему в лицо гневно, но без насмешки.

   - Аббат советует вам образумиться, - отчетливо произнесла она.

   И вдруг ему стала ясна вся подоплека. Лусия для того и привела  к  нему

аббата,  чтобы  он  собственными  глазами  увидел,  каково  быть   жертвой

инквизиции. Урок, преподанный Лусией, оказался как нельзя кстати.  Он  вел

себя точно малое  дитя.  "Слава  Испании!"  Стихи  Кинтаны  вскружили  ему

голову, и тщеславие взяло верх над разумом.  Ему  захотелось  осязать  эту

свою "славу". Да, строгий взгляд и  выговор  Лусии  вполне  им  заслужены.

Лусия умно поступила, что привела дона Дьего: авось, вид  аббата  отрезвив

его старую, но все еще неразумную голову.

 

   И сказал он просто: "Да, Вы

   Правы". И аббату тоже

   Так ответил.

   Но Лусия

   Молвила перед уходом,

   Указав на ларь и четко

   Выговаривая каждый

   Слог, чтоб лучше он услышал:

   "Я благодарю вас, Гойя,

   Коль на свете существует

   Это чудо, не стыжусь я

   Называть себя испанкой".

   И в присутствии Диего

   Подошла, поцеловала

   Гойю горячо, бесстыдно,

   Прямо в губы.

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея