ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 41

   Друзьям хотелось, чтобы Гойя поговорил с ними о смерти  Каэтаны  и  тем

облегчил себе душу. Но он на это не шел, и они уже стали бояться,  как  бы

он опять не впал в черную меланхолию. Однако судьба пощадила его.

   Мрачно, молчаливо сидел и бродил он между голых стен кинты. Он  пытался

представить себе Каэтану. Это  ему  не  удавалось.  В  памяти  сохранилось

только восковое замкнутое лицо умирающей и тяжелый запах,  окружавший  ее.

Даже напоследок она осталась себе верна и назло не открыла глаз. В месяцы,

предшествовавшие  ее  внезапной  кончине,  он  как-то  примирился  с   тем

загадочно-жутким, что чуял в ней. Теперь, когда ее не стало, обида и злоба

вновь нахлынули на него.

   С достойным видом, надвинув на лоб боливар, опираясь на дорогую трость,

держась по-арагонски прямо, гулял он по своему обширному саду и предавался

мрачным думам. Каэтаны больше нет, совсем нет, он это знал. Он не верил ни

в небо, ни в ад, о которых толкуют попы. Его небо и ад были от мира  сего.

Раз Каэтаны нет на земле - ее нет вовсе.

   Ничего не осталось от нее, и в этом виноват он. Написанные им  портреты

были всего лишь жалкой, ничтожной тенью и ничуть не передавали  ее  гордой

красоты; даже ремесленный портрет, сделанный Агустином, был ближе  к  ней.

Искусство его, Франсиско, оказалось бессильным. Пожалуй, вернее всего было

то, что он запечатлел в "Капричос". Но там он запечатлел лишь ее бесовскую

природу, а от ее сияющей, чарующей сущности не осталось и следа: ни в  его

рисунках, ни на портретах.

   "Мертвые живым глаза открывают", - гласит  народная  мудрость.  Мертвая

Каэтана не открыла ему себя. Он не  понимал  ее  теперь,  как  не  понимал

никогда, как она не понимала его. Ни одной из близких ему женщин  не  было

так чуждо его искусство, как ей. "Безвкусно и грубо". Может  быть,  именно

"Капричос" побудили ее изменить решение и убить в утробе зачатого от  него

ребенка.

   Он старался быть к ней справедливым. Конечно же, она возненавидела  его

с первой минуты, но и он возненавидел  ее  с  той  минуты,  когда  впервые

увидел сидящей на возвышении. Никогда он не мог понять ее, не может понять

и теперь. Даже в  самые  жгучие  мгновения  страсть  сочеталась  в  нем  с

ненавистью. Когда он притворялся спящим, Каэтана говорила ему слова любви;

он же даже мертвой не в силах сказать, что любил ее.

   Он плакал над ней и над собой; из глаз его катились жалкие, недостойные

слезы, ничего не смывая: ни любви, ни ненависти.

   Подло поносить мертвую, беззащитную. Он перекрестился перед  деревянной

статуей пресвятой девы Аточской, той самой, которую Каэтана  в  их  первую

ночь накрыла мантильей, чтобы пречистая не видела ее распутства.

   - И оставь ей прегрешения, как мы оставляем должникам нашим, -  молился

он; и молитва его тоже была подлой, потому что он-то ей ничего не прощал.

   В нем самом было так же пусто, как в кинте. Раньше жизнь его была полна

через край все вновь возникающими желаниями и трудами. А тут  ему  впервые

стало скучно. Ничто его не соблазняло: никакие развлечения, ни женщины, ни

яства и напитки, ни честолюбие, ни успех,  ни  даже  работа.  Самый  запах

красок и холста наводил на него тоску.

   Он со всем покончил счеты: с искусством, как и с Каэтаной. То, что  ему

нужно было сказать, сказано. "Капричос" лежат  в  своем  ларе,  готовые  и

исчерпанные.

   Нет, с Каэтаной не покончено. Ему  не  давала  покоя  несправедливость,

которую творили королева и дон Мануэль.

   Когда он вспоминал, что доктор и дуэнья заточены в тюрьму,  что  память

Каэтаны позорят гнусными слухами, его трясло от  бешенства.  Он  один  мог

быть несправедлив к покойной, а больше никто.

   И с "Капричос" тоже не покончено.

   "Искусство теряет смысл,  когда  оно  перестает  быть  действенным",  -

сказал Кинтана. Прятать свой труд от зрителя - это все равно, что  женщине

удушить дитя в утробе.

   Ему  доставляло  удовольствие  воображать,  что  произойдет,  если   он

обнародует "Капричос". Случалось, что отчаянные по своей смелости поступки

действовали на правителей ошеломляюще, парализовали их. Прежнему, молодому

Гойе показалась бы заманчивой именно дерзость этой затеи. А если он сейчас

открыто всему миру выскажет свое мнение об обидчиках Каэтаны,  не  искупит

ли он этим и собственную  вину  перед  ней?  Искупительная  жертва  на  ее

могиле? Что ж, может быть, она, по крайней мере, поймет тогда, чего  стоят

"безвкусные" "Капричос", и вместе с мертвой Бригадой будет  тщетно  ломать

над этим свой мертвый череп.

   Конечно, обнародовать "Капричос" неразумно;  об  этом  говорили  ему  и

другие, да и сам он убедительно доказал себе это. Но неужто же он до такой

степени состарился и кровь у него  так  остыла,  что  иначе  как  разумно,

поступать уже не может? Неужели он  превратился  в  нудного  Мигеля?  Нет,

трусливо, точно старой бабе, прятать "Капричос" в эрмите недостойно его.

   Он оторвал Агустина от работы.

   - Я велел запрягать, - сказал он, - ты поедешь со  мной.  Мы  перевезем

сюда "Капричос".

   Ошеломленный  Агустин  посмотрел  на  него,  увидел   суровое,   полное

решимости лицо и не посмел расспрашивать.

   Молча доехали они до калье де Сан-Бернардино, поднялись по лестнице и с

трудом, под удивленными взглядами жильцов, снесли  на  улицу  и  в  карету

доски, офорты, ларь, а под конец и тяжелый пресс. Много раз поднимались  и

спускались они по узким, крутым лестницам,  пока  не  перетащили  всего  в

карету. Слуга Андрее хотел подсобить, но Гойя сердито  отстранил  его.  На

обратном пути он тоже сидел угрюмо и молча, не спуская глаз с ларя.  Потом

с помощью Агустина втащил все в мастерскую в кинте. Там он поставил ларь у

стены, на самом видном месте.

   Пришли посетители: герцогиня Осунская, маркиз де Сан-Адриан  и  другие,

имевшие  основания  считать  себя  друзьями   Гойи.   Франсиско   всячески

раззадоривал их любопытство.

   - Вам, верно, интересно, что там у меня в ларе,  -  посмеивался  он.  -

Вещи стоящие, может, я когда-нибудь вам их покажу.

   Из Кадиса тоже явился гость:  судовладелец  Себастьян  Мартинес.  Бойко

написал он Гойе: "Мы с вами. Ваше превосходительство, оба понесли  большую

утрату. Ее светлость была настоящая знатная дама, дама,  не  имевшая  себе

равных, последний цветок старой Испании". При этом он соболезнующе смотрел

на Гойю.

   "Какая жалость, -  писал  он  далее,  -  что  наследство  ее  светлости

распылено и рассеяно по свету. Многие  картины  попросту  пропали.  В  том

числе и таинственная нагая Венера кисти Вашего превосходительства, как что

ни  прискорбно,  исчезла  без   следа.   Есть   предложение:   нельзя   ли

благоговейному почитателю и щедрому знатоку  искусства  получить  хотя  бы

копию?"

   Гойя прочел, лицо его омрачилось.

   - Не надо, не надо, считайте, что  я  ничего  не  говорил,  -  поспешил

сказать сеньор Мартинес и разорвал написанное.

   С участием и любопытством оглядывал он голые стены мастерской, при этом

взгляд его то и дело возвращался к ларю. Не вытерпев, он осведомился,  над

чем господин первый живописец работал все это время.

   После минутного колебания Гойя улыбнулся и удостоил его ответом:

   -  Мне  очень  лестно,  что  такой  щедрый  и   сведущий   коллекционер

интересуется моим искусством.

   Он достал из ларя несколько листов, сперва  из  ослиного  цикла,  затем

офорты из жизни мах. Увидев, с каким  пониманием,  интересом  и  волнением

сеньор Мартинес рассматривает офорты,  Франсиско  решился  и  показал  ему

"Вознесение Каэтаны".

   Сеньор Мартинес засопел, захихикал, залился краской.

   - Это я хочу приобрести! - воскликнул он. - Все, все, что лежит в ларе,

я хочу приобрести.  Продайте  мне  ларь  со  всем  его  содержимым.  -  Он

захлебывался,  заикался,  лихорадочно   писал,   терял   терпение,   опять

принимался говорить.

   - Вы видели мог собрание, дон Франсиско, - говорил и писал он, -  и  вы

должны признать, что вашему великому произведению место в  Каса  Мартинес.

Plus ultra! - было девизом  Мартинесов.  Plus  ultra!  -  девиз  и  вашего

искусства,  дон  Франсиско.  Вы  поднялись  выше  самого   Мурильо!   Ваше

превосходительство, продайте мне ларь! Вам не найти покупателя достойней и

почитателя горячее меня.

   - Я назвал эти офорты "Капричос", - сказал Франсиско.

   - Превосходное наименование, - восторженно подхватил сеньор Мартинес. -

Фантазии господина первого живописца! Великолепно! Босх, Брегель и  Калло,

слитые  воедино,  и  все  на  испанский  лад,  а   значит,   необузданнее,

грандиознее.

   - Но что, собственно, вы собираетесь покупать? - ласково спросил  Гойя.

- Вы пока что видели всего несколько листов. А в ларе их в пять-шесть  раз

больше. Нет, в десять раз.

   - Покупаю все, - твердил сеньор Мартинес. - Доски, листы  и  в  придачу

самый   ларь.   Предложение   вполне   деловое.   Назначьте   цену,   ваше

превосходительство!

 

   Я согласен на любую.

   Если речь идет о ваших

   Бесподобнейших твореньях.

   Я не скуп. Никто на свете

   Кроме этих старых бедных

   Глаз, не должен видеть это

   Чудо. - И ответил Гойя:

   "Ладно. Если напечатать

   Я решу свои "Капричос"

   То один из самых первых

   Оттисков я вам отправлю".

   "Только самый первый! Боже! -

   Заклинал он. - Умоляю

   Выслать также доски!" Гойя

   Вытолкал не без усилий

   Надоедливого гостя

   Прочь из кинты.

 

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея