ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

страница 51

   Дон Карлос  и  донья  Мария-Луиза  восседали  в  креслах,  стоявших  на

возвышении наподобие  трона.  Позади  виднелись  инфант  Мануэль,  графиня

Кастильофьель и другие  кавалеры  и  дамы.  Первый  королевский  живописец

Франсиско де Гойя, преклонив  колено  на  ступени  трона,  преподнес  свой

подарок, папку с "Капричос". Стоя на коленях, он сполна прочувствовал весь

мрачный комизм того, что здесь совершалось. Это была, пожалуй, самая дикая

из всех диких шуток, какими изобиловала его жизнь,  своего  рода  капричо,

гротеск, злой иронией  превосходивший  все,  что  лежало  в  папке.  Место

действия:  Эскуриал,  торжественный  и  строгий   в   своем   великолепии.

Действующие лица: веселый дурень в сане монарха, его  распутная  и  гордая

супруга-королева  и  сам  он  со  своими  предосудительными   офортами   -

напыщенными  ослами,  обезьяноподобными  шлюхами,  с  похожей  на  сморчок

старухой и со всей  своей  нечистью.  И  за  эти  порождения  его  дерзкой

фантазии; их католические  величества  будут  его  милостиво  благодарить,

обещают ему защиту от посягательств инквизиции,  обязуются  показать  миру

его издевательские картины. И все это происходит  над  усыпальницей  былых

властителей мира, основавших и укреплявших инквизицию. В воображении  Гойи

встал  новый  рисунок,  на  котором  мертвые  короли  костлявыми  пальцами

силились  поднять  тяжелые  крышки  серебряных  гробов  и  положить  конец

кощунственной фантасмагории.

   Их  величества  разглядывали   "Капричос".   Они   перебирали   офорты,

передавали их друг  другу,  подолгу  всматривались  в  них,  и  постепенно

злорадное торжество померкло в душе  Гойи.  В  нее  закралась  тревога.  А

вдруг: наперекор всем предположениям, королева при виде рисунка "До  самой

смерти" забудет о своем достоинстве и швырнет подарок ему под ноги, а  его

самого, выдаст инквизиции.

   Мануэль и Пепа тоже с  замиранием  сердца  и  любопытством  следили  за

королевой.  Разумеется,  у  нее  хватит   ума   понять   настоящий   смысл

определенных картинок; хватит ли у нее ума сделать  вид,  что  она  их  не

поняла?

   Пока что только дон Карлос высказывал свое  суждение.  "Капричос"  явно

забавляли его. Особенно понравился ему ослиный цикл.

   - Узнаю многих из моих грандов, - смеясь, заявил он. -  Так  и  хочется

сказать этим ослам: "Покройтесь!" И какими простыми средствами вы достигли

такого эффекта, милейший  дон  Франсиско!  Собственно  говоря,  карикатуры

рисовать совсем нетрудно. Длинный нос делаешь еще длиннее, худые икры  еще

худее, вот вам уже и искусство. Надо будет и мне в нем поупражняться.

   Донья Мария-Луиза жила все последние недели  в  радостном  возбуждении.

Планы ее вновь увенчались блистательным успехом. Она ни на волос ни в  чем

не уступила этому разбойнику, этому выскочке, французскому  генералу.  Она

восстановила престолы  своих  детей  -  королевства  Португалия,  Неаполь,

Этрурию, герцогство Парма прочно закреплены за ее династией. И корабли  ее

снова беспрепятственно переплывают семь морей, чтобы сложить  к  ее  ногам

сокровища всех частей света.

   В таком настроении принялась она  разглядывать  "Капричос".  Да,  у  ее

придворного художника Гойи острый и смелый глаз. С  каким  беспристрастием

показывает он мужчин, видно, что он заглянул  в  самую  глубину  их  души,

бурливую и вместе с тем пустую. И  как  же  он  знает  женщин!  Он  любит,

ненавидит, презирает их  и  восторгается  ими  как  настоящий  мужчина.  А

настоящей женщине так и надо отстаивать себя, как  показывает  этот  самый

Франсиско. Надо прихорашиваться и следить, чтобы  гребень  ловко  сидел  в

волосах, чтобы чулок был туго  натянут,  надо  рассчитывать,  как  получше

грабить  мужчин,  и  самим  не  давать   себя   особенно   грабить,   надо

остерегаться, чтобы лицемер инквизитор не стал громить тебя с кафедры и не

спихнул тебя с престола.

   Кто это возносится в небеса или же летит в преисподнюю? Уж не герцогиня

ли Альба? Ну, конечно, она. И на других  офортах,  среди  всякой  нечисти,

тоже она, гордая красавица, но ведьма. Видно, крепко досадила  она  своему

любовнику Франсиско; не очень-то она симпатична на этих рисунках, несмотря

на красоту.

   Правда,  теперь  она  покоится  в  склепе  под   церковью   Сан-Исидор,

полуистлевшая и позабытая, и ее уже не могут ни  огорчить,  ни  обрадовать

эти  "Капричос".  Прекрасной,  дерзкой,   надменной   сопернице   пришлось

бесславно, скандально сойти со сцены. Она же, Мария-Луиза, женщина в самом

соку, она по-прежнему жадна до жизни, земля еще  долго  будет  носить  ее,

пока не наступит ее час вознестись на небо или низвергнуться в ад.

   Гойя, не отрываясь, смотрел на руки донья Марии-Луизы, перебиравшей его

офорты, на эти мясистые, алчные руки, которые он так часто писал. Он видел

пальцы, унизанные перстнями, и среди них любимый перстень Каэтаны. Сколько

раз видел он, трогал, писал этот старинный, необычный  вычурный  перстень,

который иногда бывал ему неприятен, а иногда очень мил. Когда  он  заметил

перстень на этой  руке,  в  нем  поднялась  жгучая  горечь.  Правильно  он

поступил, запечатлев в "Капричос" похотливое, распутное уродство королевы;

она это заслужила хотя бы своей подлостью по отношению к Каэтане.

   Лицо  рассматривавшей  офорты  и  молчавшей   королевы   было   сурово,

сосредоточенно, невозмутимо. И вдруг Гойей с новой  силой  овладел  страх.

Ужасающе ясно осознал он всю  чудовищную  дерзость  своего  "подарка".  Он

поступил как дурак, не послушавшись Лусии и оставив в  папке  рисунок  "До

самой смерти".  Королева,  несомненно,  узнает  себя.  Несомненно,  узнает

Каэтану. И, несомненно, поймет, что он этими офортами продолжает борьбу ее

мертвой, ненавистной неприятельницы.

   Вот  настало  самое   страшное.   Стареющая   разряженная   Мария-Луиза

рассматривала наряжающуюся, похожую на сморчок дряхлую старуху.

   Сама она ничуть не тощая, скорее  полная  и,  по  меньшей  мере,  вдвое

моложе этой дряхлой карги. Она не верила своим  глазам  и  все-таки  сразу

поняла: глупая старая мартышка на рисунке - это  она.  У  нее  перехватило

дыхание от обиды, самой жестокой из всех  многочисленных  обид,  какие  ей

наносили в жизни. Тупо  уставилась  она  на  номер  листа:  55  "Cincuenta

cinco", "cinquante cinq", - бессознательно  твердила  она  про  себя.  Вот

перед ней стоит этот человек, это мужицкое отродье,  дерьмо,  ничтожество,

она возвысила его, сделала  первым  живописцем,  а  он  в  присутствии  ее

супруга, католического монарха, в присутствии ее друзей и недругов сует ей

под нос этот мерзкий, предательский листок. А Мануэль со своей Пепой и все

остальные смотрят и злорадствуют. Неужели же у самой гордой из королев нет

никакой власти, оттого что ей перевалило за сорок и она некрасива?

   Чтобы не потерять самообладания, она перечитывала и повторяла про себя:

"Hasta la muerte, cincuenta cinco, cinquante cinq".
 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея