ГлавнаяБиографияХронологияШедеврыГалереяСтиль и техникаГостеваяМузейНовости
Франсиско де Гойя
(1746 - 1828)
Творчество Франсиско Гойи многообразно и охватывает самые разные жанры. Однако ничто так не поражает воображение зрителя, как мрачные, тревожные, навечно западающие в память «Черные картины», написанные художником на закате жизни.
Главная
Поиск

33 страница

   Шли дни. Франсиско не видел Каэтаны, не слышал о ней. Сидел  у  себя  в

комнате в гостинице, ждал. Рисовал полуденное  привидение,  рисовал  один,

другой, третий раз. "Elle est chatoyante", - думал он.

   И вдруг нежданно-негаданно он получил приглашение переселиться в замок.

Его охватили радость и страх, он  решил,  что  исходатайствовала  ему  эту

милость она. Но не она, а сам король пожелал, чтоб он перебрался в  замок.

Тягостное политическое напряжение  прошло,  донья  Мария-Луиза  и  Мануэль

помирились, у короля было и время и охота позировать.

   Карлос  ценил  своего  придворного  живописца.  Королю  при  всем   его

добродушии и флегматичности нравилось  окружать  свою  особу  пышностью  и

блеском. Обычай  испанских  государей,  считавших  своим  долгом  поощрять

искусство, и особенно живопись, нисколько его не  тяготил.  Ему  улыбалась

мысль и после смерти продолжать жить в картинах лучших мастеров.

   Король тщательно обсудил с Гойей все, что касалось новых портретов.  Он

желал получить три парадных портрета, таких, чтобы  каждый  подданный  при

взгляде на них вспоминал подпись короля: "Yo el Rey - Я король".

   Гойю  всегда  восхищало  умение  Веласкеса  добиться  того,  чтобы   на

портретах  Филиппа  величие  королевской  мантии  отражалось  на  лице  ее

носителя. От Веласкеса он научился создавать некое единство из человека  и

его одеяния. Он писал Карлоса и в красном,  и  в  синем,  и  в  коричневом

кафтане, шитом золотом и серебром, при  лентах  и  звездах,  в  пурпуре  и

горностае, в гвардейском мундире, верхом на коне, стоя или  в  кресле.  Не

раз удавалось ему  создать  нечто  новое,  органическое  из  добродушного,

несколько грубоватого, напряженно-напыщенного лица короля  Карлоса  и  его

величественного облачения,  из  лежащего  на  груди  двойного  подбородка,

объемистого живота и сверкающих орденских звезд, нечто такое, что вызывало

у зрителя представление о королевской власти, в то же  время  не  подменяя

уютного толстяка короля. Его  радовала  возможность  находить  все  новые,

более удачные варианты этой знакомой темы.

   Карлос считал своим долгом помогать придворному живописцу  и  терпеливо

позировал, подчас в очень утомительных положениях.  Сам  он  не  предлагал

делать  перерывы  в  работе,  но  бывал  за   них   благодарен   и   тогда

по-приятельски болтал с Гойей, как испанец с испанцем.  Случалось,  король

снимал тяжелый королевский кафтан и, оставшись в штанах и  жилете,  удобно

усаживался в широкое кресло или же, тяжело ступая, шагал из угла  в  угол.

Тогда на жилете были видны  цепочки  от  часов,  и  часто  король  заводил

разговор о своих часах. В одном, говорил Карлос полушутя-полусерьезно,  он

превосходит  своего  славного  предшественника  -  императора  Карла:   он

добился, что все его часы показывают с точностью до секунды одно и  то  же

время. И с гордостью вытаскивал часы, то одни, то  другие,  сравнивал  их,

показывал Гойе, давал и ему послушать. Для  часов  очень  важно,  объяснял

Карлос, чтобы их носили. Чтобы  часы  работали  в  полную  свою  силу,  им

необходима непосредственная близость человеческого тела  -  в  часах  есть

что-то человеческое. Он считает очень существенным постоянно  носить  свои

любимые  часы,  а  те,  которые  не  носит  сам,  приказал  носить  своему

камердинеру.

   Для заказанных портретов Гойе понадобилось  бы  всего  три  или  четыре

сеанса; при помощи сделанных  набросков,  а  также  кафтанов  и  мундиров,

которые были бы присланы к нему в мастерскую, работа, вероятно,  пошла  бы

лучше и быстрее. Но Карлос скучал в Эскуриале, сеансы развлекали  его,  он

позировал Гойе пять  дней,  восемь  дней  по  два-три  часа  каждое  утро.

Разговор с Франсиско тоже явно развлекал его. Он расспрашивал его о  детях

и рассказывал про своих. Или говорил об охоте. Или  же  обсуждал  с  Гойей

свои любимые кушанья, причем никогда не забывал  похвалить  исключительные

достоинства окороков, присылаемых  из  Эстремадуры,  родины  его  дорогого

Мануэля.

   В конце концов королева заявила, что  Гойя  слишком  долго  работал  на

Карлоса, теперь его забирает она.

   Донья Мария-Луиза была хорошо настроена. Известие о Пепиной  "оргии"  в

Эскуриале возмутило ее меньше, чем того ожидали. Самое  главное,  что  эта

женщина уехала. Теперь она опять могла, не роняя собственного достоинства,

наслаждаться  близостью  Мануэля.  Он,  со  своей  стороны,   почувствовал

облегчение, когда Мария-Луиза не сделала ему сцены, которой  он  опасался.

Кроме того, Мануэль радовался, что на время избавлен от приставаний  Пепы,

во что бы то ни стало хотевшей сделать из него  героя.  Умная  Мария-Луиза

проявила редкое великодушие. Она сделала вид, будто он уже давно  трудится

над  установлением  мирных  отношений   с   Французской   республикой,   и

превозносила его перед грандами и министрами как  человека,  который  даст

Испании мир. Дружба между  королевой  и  ее  первым  министром  стала  еще

теснее.

   Итак, Гойе позировала очень веселая и очень милостивая Мария-Луиза.  Он

писал с нее портрет почти десять  лет  назад,  когда  она  была  наследной

принцессой. Тогда, несмотря на некрасивую и колючую внешность, Мария-Луиза

могла еще пленить мужчину. С тех пор она постарела и подурнела, однако все

еще притязала быть не только королевой, но и женщиной. Она  выписывала  из

всех европейских столиц наряды, белье,  дорогостоящие  притирания,  масла,

духи, по  ночам  накладывала  маску  из  теста  и  редкостных  жиров.  Она

занималась с танцмейстером и, надев на  щиколотки  цепочки,  прохаживалась

перед  зеркалом,  чтоб  улучшить  походку.  С   царственным   бесстыдством

рассказывала она Гойе, каких трудов стоило  ей  добиться  признания  своих

женских достоинств. Ему импонировала ее неутомимая  энергия,  и  он  хотел

написать ее такой, как она есть: некрасивой, но интересной.

   Гойе не хватало его мастерской, а еще  больше  Агустина:  его  советов,

воркотни и упреков, его постоянных услуг. При тесноте в  Эскуриале  трудно

было требовать, чтоб пригласили Агустина.

   Но вот в  знак  примирения  первый  министр  подарил  королеве  жеребца

Марсиала, гордость его конюшен, и она захотела, чтоб Гойя написал  ее  для

дона Мануэля верхом на  этом  коне.  Одолеть  такое  большое  полотно  без

помощников, да еще в очень короткий срок, было почти невозможно. Теперь  у

Гойи были все основания требовать, чтобы к работе был привлечен его друг и

ученик дон Агустин Эстеве.

   Агустин приехал. Широко улыбаясь, поздоровался он с другом; он очень по

нем стосковался и  был  рад,  что  Франсиско  устроил  ему  приглашение  в

Эскуриал.

   Однако вскоре Агустин стал замечать, что Гойя во время  работы  как  бы

теряет нить, мучительно ждет чего-то, что не  приходит.  И  вскоре  же  он

понял из слов Лусии, Мигеля и аббата, как жестоко запутался  на  этот  раз

Франсиско.

   Он начал придираться к работе друга. Портреты короля, видите ли, далеко

не такие, какими бы они могли быть. Правда, в них есть  большое  старание,

но нет внутренней сосредоточенности. Это чисто репрезентативные  портреты.

Для теперешнего Гойи этого недостаточно.

   - И я знаю,  почему  вы  не  справились,  -  заявил  он.  -  Вы  заняты

посторонними вещами. Сердцем вы далеко от работы.

   - Ах ты умник, ах ты завистник, недоучка  несчастный,  -  ответил  Гойя

сравнительно спокойно. - Ты отлично знаешь, что  эти  портреты  ничуть  не

хуже всех других, которые я делал с дона Карлоса.

   - Правильно, - согласился Агустин, - потому-то они и плохи.  Теперь  вы

можете дать больше, чем прежде. Повторяю: вы слишком ленивы. - Он  подумал

о Лусии, и это еще подогрело его пыл. - Вы уже вышли  из  возраста  мелких

любовных интрижек, - продолжал он враждебно. - Вам еще учиться и  учиться,

а времени остается немного. Если и дальше этак  пойдет,  то  все,  что  вы

сделали, останется незаконченным, а сами вы уже будете выжатым лимоном - и

только.

   - Ну, ну, валяй, - сказал Гойя тихо  и  сердито.  -  Сегодня  я  хорошо

слышу, сегодня я могу выслушать твое мнение до конца.

   - Тебе невероятно, незаслуженно везет, - тут же подхватил дон Августин.

- Король только и знает, что позирует тебе, расхаживает при тебе в  жилете

и дает слушать, как тикают его часы. Ну, а ты, как ты воспользовался  этой

неповторимой возможностью заглянуть в человека до самого дна? Изобразил ты

на лице твоего Карлоса то, что видим мы, патриоты? Похоть  ослепила  тебя,

ты не видишь даже того, что видит  всякий  дурак.  Que  verguenza!  Карлос

по-приятельски поболтал с тобой об эстремадурских окороках, и ты уже  счел

его за великого короля и пририсовал к его  парадному  мундиру  и  Золотому

руну полное достоинства лицо.

   - Так, - сказал Гойя все еще необычайно спокойно. - Теперь ты кончил. А

теперь я отправлю тебя домой на самом дохлом из всех здешних мулов.

   Он ожидал свирепого ответа. Он ожидал, что Агустин убежит, так  хлопнув

дверью, что по всему Эскуриалу грохот пойдет. Ничуть  не  бывало.  Агустин

взял в руки листок, который Франсиско случайно захватил, когда доставал из

ящика  наброски  для  портрета  короля;  это  был  рисунок  эль  янтара  -

полуденного призрака. И вот Агустин стоял, смотрел и не  отрывал  от  него

глаз.

   - Это так, пустяки. Мазня.  Прихоть.  Каприз,  -  сказал  Гойя,  против

обыкновения, почти смущенно.

   С этой минуты Агустин больше не заикался о новой интрижке Гойи и о том,

что тот забросил свое искусство. Теперь он, наоборот, был с ним  ласков  и

тщательно выбирал слова, даже когда  разговор  шел  только  о  технической

стороне их работы. Франсиско не знал, любо ему или  нет  то,  что  Агустин

заглянул так глубоко в его запутавшуюся в сетях душу.

   Королева Мария-Луиза гарцевала перед Гойей на горячем жеребце  Марсиале

затянутая в лейб-гвардейский мундир. Она ловко сидела в  мужском  седле  -

Мария-Луиза  была  прекрасной  наездницей,  -  высоко  подняв  над   шитым

воротником гордую, смелую голову. Гойя вполне удовольствовался бы, если бы

в следующие сеансы она позировала на деревянных козлах. Но ему  доставляло

острую радость заставлять  ее  и  второй  и  третий  раз  показывать  свое

искусство в верховой езде, да еще в присутствии  Агустина.  Он  командовал

королевой, приказывал то так, то этак держать голову. И, выдвигая Агустина

на передний план, подчеркивая его участие  в  будущей  картине,  Франсиско

спрашивал:

   - Как ты думаешь, Агустин,  оставим  так?  Или,  по-твоему,  так  будет

лучше?

 

   Много лет назад впервые

   Гранда он писал с натуры

   И пририсовал к портрету

   Чуть заметного для глаза

   Самого себя. А ныне

   Он помощнику и другу

   Удивительную радость

   Доставлял, веля испанской

   Венценосной королеве

   На коне скакать пред ними,

   Прежде чем он соизволит

   Написать ее. Ах, если б

   Это видел старый Гойя!

   О, небось, такому чуду

   Не поверил бы папаша.

   Право, жаль, что он не дожил!

 

 
Благодарим:
Гойя Франсиско Хосе - о знаменитом испанском живописце
e-mail: info@goia.ru
ArtNow.ru
Облако интересных статей:
ГлавнаяГостевая книгаКарта сайтаКонтактыГалерея